1. Алиса

Билет мне попался легкий. Первый вопрос – по Чехову. Второй – образ Базарова в «Отцах и детях» Тургенева. Мысленно возрадовавшись, что не вытянула Чернышевского или какую-нибудь поэзию, с которой у меня туго, я села за ближайшую парту готовиться.

Кроме нашей русички, Людмилы Николаевны, экзамен принимала Галина Григорьевна, завуч. Она тоже вела литературу, только не у нас. Обе шушукались и поглядывали на меня, сбивая с мысли. Но, когда я отвечала, слушали благожелательно и не заваливали дополнительными вопросами.

– Молодец, Алиса, – похвалила меня Людмила Николаевна. – Отлично.

Я вежливо поблагодарила и вышла в коридор, где у двери толпились наши, ожидая свою очередь.

– Ну что? Ну как? Не валят? – сразу посыпалось со всех сторон. – Какой билет вытянула? Что поставили?

– Десятый. Не валят. Пять.

– Ну еще бы, – фыркнула Анька Монакова с таким подтекстом, что мне эту пятерку натянули.

Я, как обычно, отвечать ей не стала. Даже взглядом не удостоила.

Она меня давно терпеть не может, класса с восьмого. Постоянно цепляется, косточки мне за глаза перемывает, мол, я нос задираю, фирменными шмотками кичусь, строю из себя неизвестно кого, а на самом деле – ни рожи ни кожи, одни кости. Мне потом девчонки передают.

Я тоже ее, конечно, недолюбливаю, но не связываюсь и на все ее потуги – ноль внимания, фунт презрения, как говорит моя сестра Ася. Даже когда ее слова задевают – вида не показываю. Но сейчас ее кислая физиономия мне ничуть не испортила настроения.

В конце концов я сдала все экзамены и вообще закончила десятый класс с одной-единственной четверкой – по физкультуре. Так что могу с чистой совестью отдыхать. Впереди почти три месяца летних каникул, два из которых я проведу в Крыму, у тёти. Папа уже взял билеты на эту субботу. Буду объедаться персиками и абрикосами, буду купаться в море и загорать, буду делать всё, что захочу.

Скорее бы уже суббота…

С этими мыслями я вышла из школы. И, как назло, наткнулась на Шацкого. Он с парнями из 11 «В» стоял на крыльце. Наверное, пришли на консультацию. У них скоро ГОСы.

Настроение сразу же упало. Честно, век бы его не видела. Одно радует – хотя бы в следующем году в школе его не будет. Ни его самого, ни его компашки, ни его безумной подруги из 11 «Б» – Вики Рязанцевой.

Денис Шацкий – моя первая любовь. Детская и глупая. Я в него влюбилась в седьмом классе, а он меня в упор не замечал.

Тогда Денис казался мне взрослым, красивым и безумно привлекательным. Сейчас даже не понимаю, где были мои глаза? А, главное, где были мозги?

В общем, я долго сохла тайком по Шацкому. А в мае прошлого года зачем-то написала ему откровенное письмо. Не знаю, что на меня нашло. И если бы хоть просто записочку, но нет. Я целую оду на две страницы накатала, дура. В красочных выражениях расписала, какой он необыкновенный, как сильно я его люблю, как тоскую и мечтаю о нем. Фу. До сих пор как вспомню, так со стыда умереть хочется.

Но хотя бы ума хватило не подписывать, только в конце я поставила первую букву имени. Но мало ли имен, начинающихся с «А».

Свое послание я незаметно подложила ему в карман ветровки. Наш класс в ту неделю как раз дежурил по школе, и я специально для этой цели вызвалась помогать гардеробщице.

Потом всю ночь не спала, переживала. Но на другой день Шацкий вел себя как обычно. Не знаю, чего я ждала…

Тогда я снова ему написала. На этот раз – еще и в стихах. Да, я в то время сочиняла совершенно глупые стихи. Как же я злюсь на себя за это!

А на следующее утро Шацкий во время перемены, собрав вокруг себя толпу, вслух зачитывал мои письма. Издевательски так, с кривлянием и паясничанием. Всячески высмеял меня и унизил. Остальные, кто слушал, тоже хохотали и говорили всякие пошлые мерзости. Но тогда хотя бы никто не знал, что это я. Впрочем, мне все равно было очень больно.

Я весь вечер проревела в своей комнате. Аська, сестра моя, старше меня на два года, тоже слышала его выступление. И даже видела само письмо – этот дурак всем желающим его показывал. Ну и, конечно, узнала мой почерк. А позже, спустя пару месяцев, разболтала всем, что это я писала Шацкому.

Вот тогда я правда чуть не умерла. Хорошо хоть были каникулы, не надо было ходить в школу, и у нас гостила моя старшая сестра, Зоя. Она всячески меня поддерживала. Говорила: наплюй, ничего тут страшного нет, этот Шацкий – просто придурок, за лето все всё забудут и ничего не вспомнят…

Но когда начался учебный год, стало ясно – никто ничего не забыл. Надо мной не смеялся, наверное, только ленивый. И сам Шацкий, и все его дружки-одноклассники, и его девушка Вика Рязанцева с подругами, ну и, конечно, Анька Монакова. Эта уж вдоволь поглумилась: в тихом омуте черти водятся, наша скромница не такая уж и скромница, чужому парню бесстыжие письма пишет, навязывается…

Всю первую неделю сентября меня изводили, я даже свой день рождения не стала праздновать – такая была подавленная. Но, конечно, притворялась, что меня все это не касается. А что еще мне оставалось делать?

Вдобавок ко всему Рязанцева решила меня побить. Вызвала на разборки за школу – там у нас обычно выясняют отношения, но я, естественно, не пошла. Не потому, что струсила, как она всем сказала. Просто, как по мне, это дикость. Делать мне нечего.

Тогда она вместе со своими подружками подкараулила меня в уборной на перемене. Стала выговаривать, как я посмела позариться на ее парня. Обзывала, оскорбляла, угрожала. Потом велела просить прощения на коленях. Мол, тогда она меня, может быть, пощадит и не станет сильно бить, если я, конечно, хорошо попрошу.

Я сказала, что не буду.

– Что, самая гордая? – хмыкнула Рязанцева. – Сейчас посмотрим, какая ты будешь гордая, когда мы тебя сначала ушатаем, а потом башкой в толчок макнем.

В другой раз я, может, и испугалась бы. Рязанцева вообще-то славится своими боевыми подвигами. Частенько на дискотеках или за школой с кем-то дерется. Я же, наоборот, никогда ни с кем нигде. Не люблю и не умею. И не хочу уметь. Так что даже сдачи, в случае чего, не смогу дать. Но я за ту неделю уже так измучилась от постоянных насмешек, так устала делать равнодушный вид.

– Ну, бей, если сесть захотела, – ответила я. – И тебя прямо сегодня мой отец закроет.

– Папочке побежишь жаловаться? – спросила с ухмылкой Рязанцева.

– Обязательно.

Мой папа – прокурор, и все это знают. Однако у нас не принято жаловаться родителям или учителям. Это позорное клеймо стукача навсегда. Поэтому никто ни на кого и не жалуется. Но мне плевать. Если бы Рязанцева тогда меня побила, я бы правда всё папе рассказала. Наверное, она это поняла. Потому что процедила сквозь зубы: «Живи пока, овца» и ушла вместе с подругами, оставив меня одну.

Потом насмешки почти прекратились, но на Шацкого я все равно смотреть спокойно больше не могу. К тому же он нет-нет да скажет при встрече какую-нибудь тупую шутку в мой адрес.

Вот и сейчас он не преминул ляпнуть очередную глупость. Сначала звал меня противным голосом:

– Алиса… Алиииисаааа… Алиса, миелофон у меня. Алиса, будешь писать мне письма в армию? В стихах, как ты умеешь…

Дружки его захохотали. Я же старалась не обращать внимания.

Потом он запел:

– Напиши мне письмо, хоть две строчки всего…

Я не вытерпела и ушла. Не стала ждать папу. Просто за мной обычно приезжает машина – или он сам, или его водитель, ну или кого-нибудь просит. Потому что добираться далеко, а автобусы ходят плохо.

Раньше, до того, как папа построил дом в коттеджном поселке в Химках, мы жили на Пролетарской, буквально в пяти минутах от школы. А теперь, когда переехали, идти до нее своим ходом часа полтора. Поэтому меня возят.

Сразу после переезда папа предлагал нам с Аськой перевестись в третью школу, но мы, конечно же, отказались наотрез. Я тогда как раз влюбилась в Шацкого. Ну и вообще, наша школа с третьей враждует с незапамятных времен. Перейти туда было бы просто безумием.

Сегодня папа обещал заехать в двенадцать, но я сдала экзамен одна из первых, так что освободилась пораньше. Хотела подождать его во дворе школы, но этот Шацкий, будь он неладен…

Боже, когда всё это забудется?

Я решила позвонить папе на работу и дошла до Стекляшки. Это кафе. Вообще-то оно называется Сказка, но все зовут его Стекляшкой. Наверное, потому что фасад здания – сплошные огромные окна. Вечером здесь довольно людно, а в такое время – почти никого. Хотя сегодня на небольшой площади перед крыльцом стояла темно-красная девятка. А возле нее отиралось трое мужчин. По-моему, это братья Кемаловы. Я бы не обратила на них внимания, если бы они не пялились на меня так странно.

На углу кафе есть рабочий таксофон, что редкость в нашем городе. Большинство разломали вандалы. Я зашла в будку и позвонила папе на прямой, но трубку никто не брал. Тогда я зашла в кафе. Заказала себе порцию пломбира с шоколадной крошкой и села у окна.

Кемаловы так и торчали рядом со своей девяткой и что-то между собой обсуждали. Я мало что о них знаю, но то, что знаю – только от папы и только плохое.

Вскоре в кафе ввалились четверо незнакомых парней, примерно мои ровесники. Тоже взяли мороженое и уселись за соседний столик. Они громко разговаривали, матерились, смеялись, так что мне сразу стало не по себе. Еще и на меня все время поглядывали, особенно один. Темноволосый, смуглый, в черной майке.

Не знаю почему, но я занервничала. Быстро доела свое мороженое и выскочила из кафе. Проходя мимо братьев Кемаловых, встретилась с одним из них взглядом и невольно содрогнулась внутри. Нехороший был взгляд, недобрый и прищуренный.

Я устремилась к таксофону, и тут вдруг меня кто-то схватил со спины и резко потащил назад. Я едва успела вскрикнуть, как рот зажала чужая шершавая ладонь. А в следующее мгновение меня грубо затолкнули на заднее сиденье девятки…