19

За ночь погода испортилась. Небо затянуло так, что не видно было ни малейшего проблеска солнца. Сплошная серость. Еще и дождь то и дело накрапывал. И настроение у меня было под стать погоде.

– У вас сегодня шесть уроков? – хмурясь и не глядя на меня, спросил папа, когда остановился у школьных ворот. А до этого всю дорогу мы ехали в полном молчании. Я на него обижалась, а он злился.

– Да, – сухо ответила я.

– Значит, к часу жду тебя здесь.

Накинув капюшон куртки, я добежала до школы. И снова, как и вчера, устроилась в фойе на подоконнике в ожидании Андрея. Только мысли о нем доставляли мне сейчас хоть какую-то радость. А так я всю ночь ломала голову, чем помочь Зое, но ничего не придумала.

Андрей появился одновременно со звонком на первый урок. Я уже успела расстроиться, что он не придет. Спрыгнула с подоконника и поплелась к лестнице, когда он вдруг появился, промокший насквозь. С волос так и стекали ручейки. На ресницах дрожали дождинки. И ветровка у него тоже была вся мокрая, хоть отжимай. Да и рубашка под ней тоже оказалась влажной.

Куртку он сдал в гардероб, но на урок мы не спешили. Елена Ивановна, учитель биологии, насчет опозданий и всего остального не такая категоричная и строгая, как географичка. То есть совсем ни капли не строгая. Наши у нее порой на головах стоят, а она даже голос не повысит. Только если уж совсем распоясаются – бежит жаловаться к директору.

– Как бы ты не простудился, – тревожилась я, на него глядя. – Тебе бы чаю горячего, но столовка еще закрыта…

– Да ерунда, не сахарный, – беспечно улыбался он.

Я достала из кармана чистый носовой платочек, протянула ему.

– На вот, лицо хоть вытри и шею.

– Да брось. Так высохну.

– Ну нельзя так! Постой…

Я придержала его за локоть и подвела к ближайшему окну. Поставила на подоконник сумку, достала оттуда чистый носовой платочек.

– Встань сюда.

Андрей послушно встал спиной к окну, лицом ко мне. А я подошла к нему вплотную и, робея, промокнула платком его лоб, виски, подбородок. Я стеснялась, поэтому делала это медленно и осторожно. Практически не дыша и не глядя ему в глаза. Он же, наоборот, смотрел на меня так, что щеки пылали.

Когда я провела платком по его скуле, он поймал мою руку, точнее накрыл своей и не отпускал. Прижал к своему лицу. И мы вдруг так замерли, глядя друг другу в глаза. И этот момент был какой-то особенный и очень важный. Как внезапное откровение. Я не знаю, почему, просто так почувствовала. Мы как будто разговаривали без слов, одними взглядами.

Сердце заколотилось сильно-сильно, и голова закружилась, но мне все равно не хотелось, чтобы этот миг прервался.

– А вы почему здесь? – у самого уха прогремел бас директора.

Я вздрогнула и отпрянула от Андрея.

– Гляжу, это уже входит в привычку, – хмурился он. – Что на этот раз?

– Ничего, – пристыженно пробормотала я.

– А по расписанию у вас что?

– Биология.

– Сейчас же на урок! Не узнаю тебя, Алиса…

Это прямо закон подлости в действии. Как только мы с Андреем остаемся наедине, так самый неподходящий человек ­– директор – сразу тут как тут.

Мы подхватили свои сумки и пошли на биологию.

Наши тоже такие противные. Когда мы с Андреем зашли в класс, Монакова ляпнула во всеуслышание:

– О, кое-кто опять опаздывает. И опять вдвоем. Вы че, спали вместе и проспали?

Все засмеялись, даже Лера Русакова. А Елена Ивановна, как обычно, сделала вид, что ничего не слышит. А потом и вовсе дала задание и вышла из кабинета. Парни сгрудились возле парты Цыбина и что-то возбужденно обсуждали. Ну а Монакова продолжила свой концерт.

– Верник! – позвала она меня. – Что, в тихом омуте черти водятся, да? Строила из себя важную цацу, а такая неприхотливая оказалась.

Я не оглядывалась. Как прилежная выполняла задание по биологии.

– Верник! Ау! – глумливо тянула она. – У тебя с детдомовским как? Все серьезно? Быстро ты, однако. Смотри вшами от него не заразись.

Самое смешное, что я даже не знаю, за что она на меня так взъелась. Я лично не делала ей ничего плохого. Ну, разве что моя сестра Аська однажды ей поддала, давно еще, когда мы учились в седьмом классе.

Но и тогда Монакова первая стала меня донимать. Какие-то глупости мне кричала на весь коридор. Я даже уже не помню, что. А Ася просто мимо шла, услышала ее и тряхнула хорошенько. Так, что Монакова упала на пол. Хотела встать, но Ася не дала. Сказала: «Кто тебе разрешил подниматься? До конца перемены будешь ползать, врубилась? А в следующий раз будешь думать, на кого тявкаешь, псина».

Анька плакала и кивала, глотая эти унижения. Ася все-таки тогда была уже из девятого, да еще и славилась на всю школу своим нравом.

Асины одноклассницы, да и ученики из других классов, кто там был, смеялись до слез, наблюдая эту сцену.

Я очень просила Асю прекратить, но она продолжала потешаться: «Эта псина тебя оскорбила, а тебя только я могу оскорблять безнаказанно. И вообще, систэр, хватит быть припевочкой и святошей. Когда тебя оскорбляют – давай сдачи. А не подставляй вторую щеку. Так что нечего эту псину жалеть».

А я даже смотреть на плачущую Монакову не могла. Да я сама чуть не плакала. И, как назло, никто из учителей не проходил в тот момент мимо. А когда прозвенел звонок на урок, Аська просто ушла, хохоча на весь коридор. Я хотела помочь Аньке подняться, но она разозлилась: «Иди ты нафиг вместе со своей бешеной сестрой!».

Может, она как раз из-за Аськи и отыгрывается. Не знаю. Но я что раньше, что сейчас стараюсь просто не обращать внимания на ее выпады. Зоя меня всегда учила: ввязываться в скандал – себя не уважать. А реагировать на оскорбления – все равно что на них отзываться.

Вот я и не отзываюсь, и не ввязываюсь.

– Верник, оглохла, что ли? – не унималась Монакова. – А с Шацким у тебя уже всё?

К лицу тотчас прихлынула кровь. Вот же зараза эта Монакова! Не дай бог она при Андрее об этом снова вспомнит. Я же умру от стыда!

­– Че, правда всё уже? А такая страсть была. Так сохла по нему, бедняжечка. Такие оды ему писала, Пушкин отдыхает…

А потом вдруг класс оживился. Я тоже оглянулась. Оказывается, Андрей встал со своего места, подошел к Аньке, наклонился и, держа ее за руку повыше локтя, что-то ей говорил. Она дергалась и психовала:

– Отцепись от меня! Руки убери, я сказала!

Он еще что-то сказал неслышно.

Она тут же замолкла, набычилась, покраснела, но больше ни слова не произнесла.

***

С последнего урока мы с Андреем сбежали. Я чувствовала себя настоящей преступницей. К тому же урок был важный – иностранный язык. Его ведет Дина Александровна, жена директора. И обо всем ему, конечно, докладывает. Но я не могла пойти. Мне надо было на Киевский рынок, пока папа за мной не приехал. Ведь потом я просто не смогла бы вырваться.

Папа тоже узнает о моем прогуле и наверняка рассердится, но это будет потом. А сейчас я должна была встретиться с Зоей. Должна передать ей то, что она просила – часы, фотоальбом и маленький подарочек от меня лично. Ракушки и браслетик. Я сама его сплела из бисера и прицепила сердечко.

Андрей решил прогулять со мной за компанию. А я и не стала противиться. Даже наоборот.

­– А что ты такого сказал Монаковой, что она сразу заткнулась? – спросила я.

– Да ничего такого, – пожал он плечами, улыбаясь. – Сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться.

– Где-то я такое уже слышала. Ах да, в «Крестном отце», – засмеялась я. Рядом с Андреем я каким-то образом забывала о нашей семейной драме. – Так ты у нас мафиози?

– Я не волшебник, я только учусь, – процитировал он что-то такое до боли знакомое, но что – я вспомнить не могла. – А что случилось с твоей сестрой?

Вот на этот вопрос я никак не могла ему ответить. Не потому, что не доверяю ему. Просто папа очень боится, что о ее «позоре» кто-то еще узнает. Врет всем вокруг, что она так и учится в Москве. Ну а я обещала, что никому ничего не расскажу. Поэтому пролепетала:

– Да ничего такого…

Мы как раз подошли к рынку. Протиснулись к овощным рядам, но Зои не было. Я растерялась. Стояла у того пустого прилавка, где вчера торговала Зоя, и крутила головой. Может, она на другое место перешла? Но нет, ее действительно нигде не было…