49
– Чего уставилась? – спросил Осадчук.
– Ага, стоит такая, глазками хлопает, будто ни при чем, – ядовито произнесла Монакова.
Остальные тоже что-то пробурчали.
– Кончай изображать из себя невинную овечку, – презрительно фыркнул Цыбин. – Мы знаем, что это была ты.
– Что я? О чем ты вообще? – искренне не понимала я.
– Это ты заложила иностранку. Сдала ее класснухе. И всех нас.
– Я ничего не… – начала было я, но тут же вспомнила, что позавчера действительно попалась классной, когда мы все ушли с иностранного. Из-за Андрея я об этом даже думать забыла. Но я же не специально!
– Не ври! – взвизгнула Чистюк. – Классная нам сама всё рассказала! Нет, вы посмотрите-ка на нее, она еще и нагло врет, выкручивается тут… Вот же тварь трусливая!
– Из-за тебя у Евгении Викторовны большие проблемы. Вчера Мочалова при всех на неё орала как бешеная. А потом сказала, что её будут разбирать сегодня на собрании. Она, бедная, так плакала! А у неё и так ребенок больной! – негодовала Оксана Смирнова.
Вообще, она нормальная девчонка, отличница, активистка, и у меня с ней никогда раньше не случалось ссор и даже недопониманий. Когда наши сбежали в «Тетрис», а я одна осталась, она меня не осудила, как большинство. А сейчас Оксана смотрела на меня как на подлую предательницу.
– И нам так-то тоже влетело за прогул, – добавил Пантелеев. – Предков в школу вызвали у всех, кроме тебя.
– Умная, чё. Всех сдала, а сама вчера дома отсиделась, – снова вставила свои пять копеек Монакова.
– Какая же ты крыса! – бросила Чистюк.
Сначала я хотела объяснить, что это вышло случайно, но они так злобно набросились на меня, не давая даже слова вставить. А после оскорблений решила, что не буду им ничего доказывать. Оправдываться перед ними – себя не уважать. Пошли они к черту!
– Прибить бы ее, сучку. Руки так и чешутся, – не унималась Чистюк. С ней, кстати, я тоже прежде никогда не конфликтовала. А тут она так разъярились, будто иностранка – ее родная мама. – А че? Может, устроим ей темную? Заслужила.
– Угомонись, а? – сказал ей Цыбин. – Мы договорились только на бойкот.
– Мало ей… – пыхтела Чистюк. – Может…
– Не может. С ней больше никто из нас не разговаривает. Никто к ней не подходит. И никто ей никакие тёмные не устраивает. Мы её просто больше не знаем. Вот сейчас высказались и на этом всё.
Тут я заметила, что на соседнем месте нет Лериных вещей, ни сумки на стуле, ни учебника на парте, хотя сама она в классе. Когда я на них смотрела, она отворачивалась.
– Цыба прав, – поддакнул Пантелеев. – А то еще папочке своему настучит в придачу.
– Да не в папочке дело! Она для нас теперь пустое место, – произнесла отличница Смирнова, прямо как на партсобрании. – Мы не должны распускать руки и скатываться до травли. Это неправильно. Мы же не дикари какие. Мы должны ее просто не замечать. Её для нас нет.
– Ну всё, покончили с этим. Давайте лучше решим, что будем говорить предкам, – продолжал Цыбин. – Неохота иностранку еще больше подставлять.
– Да что мы теперь сделаем после… этой?
Я сидела прямо и неподвижно за партой. Словно происходящее меня не касается. Правда, лицо горело и глаза тоже жгло, но хотя бы слёз не было. Не плакала я, наверное, только потому, что за прошлые два дня всё выплакала.
И тут вдруг вошел Андрей. Меня будто током пронзило.
На секунду мы встретились с ним взглядом. Он мне коротко кивнул и сразу же отвел глаза. Даже не сказал ничего! И меня тут же как каменной глыбой придавило. Их злобные обзывательства и обвинения так сильно меня не ранили, как этот его сухой кивок и молчание.
Все от меня отвернулись, все. Но я бы это пережила, если бы Андрей со мной общался. Кроме него мне и не нужен никто. Но и он от меня отгородился.
Неужели он тоже поддержит их бойкот? Вот этого я точно не вынесу. Только не это! Пожалуйста, только не он!
– О, Андрюха! Наконец-то! – оживленно и радостно загалдели наши.
С ними он здоровался не так, как со мной. Я сделала вид, что повернулась к двери, а сама боковым зрением видела, что он пожимал парням руки. Да и с девчонками был очень мил. Даже с противной Чистюк. А меня от этого как будто ножом на кусочки по живому резали.
– Андрюш, мы тебя уже потеряли, – увивалась она вокруг него. Заметила, наверное, что он со мной не разговаривает.
Да, конечно же, все это заметили. Потому что чуть погодя кто-то тихим-тихим шепотом его спросил:
– А ты че? С Верник всё? Не общаетесь, что ли, больше?
Я не слышала, что ответил Андрей. И ответил ли вообще что-то. Может, просто качнул головой. Потому что больше расспросов не последовало.
Затем его уже громче спросили:
– А ты чего так долго не ходил? Столько всего пропустил!
– Да дела всякие были, не мог, – доброжелательно отвечал им Андрей.
Вот так. Мне – ни слова, только холодный кивок, а с ними и смеялся, и шутил, и разговаривал.
Господи, лучше бы умереть прямо сейчас, на месте, только бы не слышать всего этого!
Снизив голос до полушепота, они пересказали Андрею всё, что случилось позавчера. Только, конечно же, выставили так, будто я намеренно вернулась в школу, когда все ушли, и доложила классной.
Я думала, что он хоть слово в мою защиту скажет, ну хотя бы "Не верю", но нет. Андрей лишь спросил:
– Да зачем ей это?
– Ясно зачем. Чтобы, как всегда, чистенькой остаться и выслужиться перед классной. Ну а чё? Скоро же ГОСы. Вот и подстраховалась, – влезла Монакова. – У неё же все пятерки липовые. Её же тянут изо всех сил. Девочки, помните, как класснуха физрука и трудовичку упрашивала, чтобы те ей пятерку натянули. Ни для кого она так не старается, только для Верник.
– Ага, она у нас ведь на особом счету, – подхватила Певнева. – Нас вот Дракон за картошку вздрючил – мама, не горюй! Заставил чуть не во всей школе окна мыть и заклеивать. А этой барыне, которая тоже, между прочим, на картошку не ездила, ни слова не сказал.
– Сказал! Вы чё, забыли? Алисочка, иди домой, не пачкай свои белые рученьки, пусть вон чернь пашет, – паясничала Монакова, а остальные согласились:
– Да, да, точно!
Но никто из них не упомянул, что я вообще-то тогда осталась, несмотря на его слова. И вместе со всеми мыла и заклеивала окна.
– Андрюх, ты просто не знаешь ее, как мы, – подхватил Осадчук. – Это же не в первый раз за все годы. Она тогда и с «Тетрисом» весь класс подставила. И вообще... – Осадчук постучал несколько раз по столешнице. – Потому класснуха сразу в курсе, чуть какой косяк. Потому и носится с ней. Потому и Дракон на всех рычал и только с Верник: Алисочка, сю-сю-сю…
Это что, он намекнул, что я сдавала наших и раньше? Стучала на всех? Вот это вообще вранье! Да, я не сбегала со всеми, но я же не докладывала никому!
– И что теперь? – спросил Андрей совсем другим тоном. Каким-то невеселым или разочарованным.
– Теперь нам всем кранты, ну кроме Верник, естественно, – ответил Цыбин. – Но мы-то ладно, переживем. И не такое переживали. Предкам про нас накапают и всё. Лично моим вообще давно уже пофиг. А вот иностраночку очень жалко.
– Да! Евгению Викторовну больше всего жалко! Видел бы ты, как она вчера рыдала. А у нее еще малыш болеет сильно, – поддакнули девочки. – Бедная…
– Ага, Цыба так трогательно её утешал, заодно облапал, – хихикнула Чистюк. – У нее, кстати, есть муж.
– Объелся груш, – хмыкнул Цыбин. – Не ревнуй, Машка. Меня на всех хватит.
– Да кому ты сдался, – фыркнула она.
Андрей прекратил их игривую перепалку.
– Ну и что, какие планы?
– Да вот хрен знает…
– Но если так её жалко, то можно сказать, что она никого не отпускала. Типа, сами сговорились прогулять и сбежали. Раз всё равно всем попадет за прогул, так хотя бы её можно уберечь от больших проблем.
– Точно! Давайте так и скажем! Решено! Андрюха, это ты здорово придумал! – сразу все воодушевились.
Прозвенел звонок, и тут же в класс забежала физичка, на ходу прикрикивая:
– Одиннадцатый «А»! Звонок не для вас? Чего столпились? Быстро по местам!
Наши разбрелись к своим партам. Только Лера села не со мной. Тоже, как и все, от меня отвернулась. Это было, конечно, обидно, но хуже, в миллион раз хуже и больнее, что Андрей теперь с ними заодно...