ГЛАВА 40. ЕДИНСТВЕННОЕ НЕ ПО ДОГОВОРУ

ДИН

Дин простоял в баре еще двадцать минут после ее ухода.

Он знал время точно, потому что часы на стене тикали слишком громко.

Сначала он не двигался. Потом машинально поднял стул, который Лиза задела, выходя. Вытер со стойки круг от стакана. Закрыл окно.

Глупые действия человека, который умеет решать проблемы и внезапно столкнулся с проблемой, где от него требовалось ничего не делать.

Она выбрала уйти.

Он обещал не держать.

Дин ненавидел собственную порядочность.

На стойке лежал ключ.

Рядом — маленькая записка от поставщика и карандаш Лизы. На доске за баром было написано ее рукой: «Сэм — забрать хлеб. Дин — не трогать хороший виски».

Он невольно усмехнулся.

Улыбка исчезла почти сразу.

Утром она спорила с ним из-за яиц. Вчера уснула у него на плече. Три дня назад сказала, что его рубашки занимают слишком много места в шкафу, будто это уже был и ее шкаф.

Сегодня заявила, что устала от него.

Дин мог принять отказ.

Не мог соединить две версии одной женщины.

Он взял телефон.

Написал: «Ты добралась?»

Удалил.

«Я не верю тебе».

Удалил.

«Вернись».

Удалил.

В итоге не отправил ничего.

Потому что она попросила не держать.

Он приехал домой после двух ночи.

Квартира встретила его слишком аккуратной тишиной. Ее резинка для волос лежала на подлокотнике. В ванной стоял шампунь, который он терпеть не мог из-за слишком сладкого запаха. На холодильнике висела записка: «Купить яйца. И нормальный кофе. Ты опять все съел».

В холодильнике стоял второй йогурт с манго.

Дин смотрел на него несколько секунд, не понимая, почему именно эта маленькая пластиковая баночка причиняет боль сильнее, чем пустая спальня.

В машине плейлист по-прежнему хранил песню, которую Лиза заставляла его петь.

На тумбе лежала ее книга.

У двери в ящике пустовало место, где раньше лежал запасной ключ.

Он сам дал его ей всего несколько дней назад.

Не как обещание.

Именно поэтому возвращенный ключ ощущался как расторгнутый договор, которого между ними больше не должно было быть.

Дин снял записку.

Сел за кухонный стол.

И только тогда увидел конверт.

Он лежал под папкой с документами, куда Лиза иногда складывала свои расчеты. На нем было написано одно слово: «Дину».

Внутри оказался первый договор.

Тот самый. Три месяца. Публичные мероприятия. Несколько выходных. Никаких настоящих обязательств.

На последней странице когда-то давно Лиза написала ручкой: «Самый идиотский контракт в моей жизни».

Сегодня ниже появилась еще одна строка.

«Ты был единственным, чего я хотела не по договору».

Дин перечитал.

Потом еще раз.

В груди стало пусто и очень холодно.

Она солгала.

Не тогда.

Сегодня.

Он схватил телефон и набрал ее номер.

Один гудок.

Второй.

Третий.

Абонент недоступен.

Еще раз.

Недоступен.

Он позвонил Сэму.

Брат ответил почти сразу, сонным голосом:

— Если ты умер, говори быстро.

— Лиза ушла.

Тишина на другом конце стала мгновенно трезвой.

— Куда?

— К отцу.

— Что?

— Сказала, что хочет вернуться. Что устала. Что мы были ошибкой.

Сэм молчал.

— Скажи что-нибудь.

— Я ей не верю.

Дин закрыл глаза.

— Почему?

— Потому что Лиза может годами врать себе. Но она не бросает людей, которых любит, без причины.

Дин сжал договор в руке.

— Я тоже не верю.

— Тогда что произошло?

— Не знаю.

Это было худшее признание за всю его жизнь.

Сэм тихо выругался.

— Утром приеду.

— Не надо.

— Дин.

— Я сказал, не надо.

Он отключился раньше, чем брат успел возразить.

За окном начинал сереть город.

Дин сидел на кухне, где еще вчера Лиза босиком пила его ужасный кофе, и держал лист бумаги с ее почерком.

Впервые за много лет ему хотелось сделать то, что он обычно запрещал себе: поехать, выломать дверь, потребовать объяснений, забрать ее обратно.

Он не сделал ничего.

Потому что если Лиза ушла, чтобы спасти что-то важное, силой вернуть ее означало стать ровно тем человеком, от которого она когда-то сбежала.

Но отпустить — не значило поверить.

Дин поднял телефон еще раз.

На экране была их последняя фотография: Лиза смеется в «Тихо», Сэм показывает в камеру два пальца за ее спиной, а сам Дин смотрит не в объектив — на нее. На столе перед Лизой стоит тот самый йогурт, который он принес, и она в тот вечер назвала его «самым неромантичным доказательством любви».

На нее.

Он провел большим пальцем по экрану.

— Я найду причину, — сказал он тихо пустой кухне.

Не обещание ей.

Обещание себе.

А в другом конце города машина увозила Лизу к дому, из которого она когда-то ушла навсегда.

Телефон в ее сумке оставался выключенным.

И до рассвета Дин еще не знал, что самое тяжелое в любви начинается не тогда, когда человек уходит.

А тогда, когда ты понимаешь: она ушла ради тебя — и не знаешь, как ее вернуть, не предав именно то, за что полюбил.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ