Глава 5

УЛЬЯНА

– Бабуль, я дома, – кричу, едва переступаю порог квартиры.

От устроенного в больнице Бурмистровым произвола внутри до сих пор тошно и периодически бросает в дрожь. Отвратительный человек и поступки у него хамские.

Не мужик, а не пойми что.

Хочется поскорее стереть его из памяти, забыть, как страшный сон. И еще непременно тщательно помыться. Но я откладываю последнее желание на потом и прячу кислую гримасу за жизнерадостной улыбкой.

Моя любимая Зоя Михайловна, бабушка по отцовской линии, и так слишком многое пережила, чтобы давать ей лишний повод для беспокойства. Хлопоты из-за меня точно не пойдут на пользу ее больному сердцу, которое в последние два года все чаще шалит и заставляет меня нервничать.

Не дождавшись ответа, запираю входную дверь, скидываю балетки и опускаю сумку на тумбу. Секунду прислушиваюсь к тишине и, стягивая рукава кофты, спешу заглянуть в гостиную. Убеждаюсь, что там пусто, и иду дальше по коридору в кухню.

– Эй, ты чего молчишь? – уточняю, всё еще улыбаясь.

Но, приглядевшись, становлюсь серьезной.

Бабушка сидит на табуретке возле окна. В ладонях зажато скомканное вафельное полотенце, нижняя губа дрожит, глаза красные. На меня не смотрит.

– Что случилось? – выпаливаю, падая перед ней на колени.

Догадка уже мелькает в голове, но я не хочу в нее верить.

– Максим приходил. Опять денег просил.

Действительность, как камнепад, обрушивается без предупреждения.

Максим – мой дядя. Младший брат отца. Бабулин сын и чертов предприниматель.

Почему чертов?

Потому что в предприниматели идут, чтобы деньги зарабатывать. Но мой дядька – мой единственный живой родственник кроме бабушки, делает все наоборот.

Он деньги в трубу спускает.

Честное слово.

Во что не влезает, лишь больше долгов набирает. То поставщики его обманули, запчасти не те привезли. То заказчики придрались к выполнению работ и заплатили вдвое меньше обещанного. То наемные работники напились и сожгли оборудование. То соседи-предприниматели что-то стащили. Вот и занимает постоянно. То у одних, то у других, чтобы первым долг вернуть. Даже в «быстрозаймы» не боится соваться. Про кредиты молчу.

И у бабули постоянно пенсию вымарщивает. На сигареты.

Та божится, что это в последний раз, но все равно ему дает. И дает. И…

Проглатываю готовые сорваться с губ плохие слова, накрываю сухие морщинистые руки своими ладонями и тихонько спрашиваю:

– Как ты?

– Нормально, Уленька, – смотрит в глаза. Одну руку высвобождает и по голове меня гладит. – Прости меня, родненькая, знаю, что глупость сделала. У нас и без Максима каждая копейка на счету. Ты на всем экономишь и ничего себе не покупаешь. Всё на лекарства дорогие мне тратишь. Но Максимка… он же такой пройдоха, и камень сумеет уговорить. Да еще сын, теперь единственный. Я сама не поняла, как отдала.

Как-как… по ушам дядька поездил, поныл, поплакался, пообещал, что в последний раз, что исправится, вернет… это ж соловей – поет, не заикается… Эх!

– Много отдала?

– Половину пенсии.

– Две красные бумажки? Или три?

– Три.

Закусываю губу, киваю.

Тут не половина, а даже больше. Бабуля-бабуля, сердобольная ты моя…

Не то что дядька. У того ни стыда, ни совести нет. И ведь знает проклятый, что я подобного не допустила бы, вот и приходит к бабушке, когда меня нет.

Паразит хитрожопый!

Только что теперь воздух сотрясать? Бесполезно. Уверена, этих денег уже след простыл.

– Перестань, бабуль, себя ругать, – произношу старательно мягко. – Что сделано, то сделано. Лучше скажи, ты хоть обедала сегодня? Или забыла?

– Я… – оглядывает кухню с таким видом, будто только сейчас понимает, где находится. А потом морщится и ладонь к груди прижимает. – Не хотелось, Ульяш. Честно.

Не хотелось ей, ага.

Потому что на нервах она никогда ничего не ест. Вон какая сухонькая. Как божий одуванчик. Невысокого роста, тощая, сутуловатая и волосы седые-седые в гульку свернуты и гребнем заколоты.

– Так, понятно, – киваю. Поднимаюсь на ноги и помогаю подняться ей. – Пойдем-ка в комнату, моя хорошая. Я тебе давление померяю и капельницу поставлю. Витаминчики, которые врач на прошлой неделе прописал, покапаю.

– Внуча, да не надо.

Глаза прячет. Стыдится.

– Надо-надо, – говорю твердо. – Ты пока приляжешь, отдохнешь, а я суп разогрею. У нас же со вчера куриный оставался, я помню. А потом, через часик, вместе поедим. Договорились?

– Ульяш, родненькая, да я…

– Тш-ш-ш… бабуль, все хорошо, ты только не нервничай, – перебиваю. А на следующей фразе еще и шуточной угрозы в голос добавляю. – Иначе, если плохо себя вести будешь, точно попрошу Нину Кирилловну тебя к нам в кардиологию оформить. Пусть специалисты за тобой наблюдают.

– Да что мне те специалисты, – оживает и ворчит возмущенно. – Ты у меня – лучший доктор, больше их всех вместе знаешь.

Но послушно идет в комнату. Только не легко, как, когда чувствует себя хорошо, а тяжело опираясь на мою руку и шумно шаркая по линолеуму подошвами домашних тапочек, сшитых собственными руками.

– Ба, ну ты как скажешь… – смеюсь ее наивной вере в мою великолепность, стараясь не циклиться на плохом. – Я всего лишь детский врач. Педиатр. И только.

– Все равно я тебе больше, чем им доверяю, – оставляет она последнее слово за собой.

– Ладно-ладно, – не спорю.

Не вижу смысла накалять.

Раз так хочет – пусть будет. Мне даже приятно, что ее вера в меня такая чистая и незамутненная.

В комнате помогаю ей сесть на диван. Потом лечь. Подкладываю подушку повыше, чтобы было удобнее смотреть телевизор. Накрываю ноги пледом и тянусь за пультом. Пока Зоя Михайловна щелкает кнопками, включая свой обожаемый телеканал «Домашний», иду за тонометром.

Чуть позже ставлю капельницу – давление действительно скачет. Настаиваю подачу лекарства. И пока оно бежит, бегу и я. Для начала в свою комнату, чтобы переодеться, затем на кухню, чтобы разогреть нам незамысловатый ужин.

Ничего. Со всем справимся. Всё будет хорошо. Главное, мы с бабушкой друг у друга есть.

А с Максимом… с Максимом я поговорю.