Глава 20. Излагай

Близится тяжелый рассвет, только темнота не желает уступать место восходящему солнцу, все еще держа небо в плену мрачных туч.

Подстать моему состоянию после бессонной ночи.

Сука. Красивая голубоглазая, сука. Она отравляет хуже никотина.

Выпускаю густое облако дыма и тушу сигарету о собственную ладонь, сжав в кулак, перед тем как бросить ее в переполненную окурками пепельницу.

За последние дни единственная моя пища — табак и алкоголь.

И мысли о ней. Бесконечные и безжалостные. Они выжигают меня изнутри. Заставляют сгорать заживо. И прогнать их я не в силах.

Глубоко вздохнув, принимаюсь устало разминать шею.

Я нашел птичку. И теперь единственное мое желание: обладать ей.

Я как маньяк хочу, чтобы все ее стоны принадлежали мне. Так же как и ее душа и тело. Ее сердце и мысли.

Я желаю ее всю без остатка. Со всеми страхами и болью.

Но каждый раз, когда я в наказание ставлю эту женщину на колени — собственноручно дарую ей власть над собой. А этого я не допущу.

Больше не допущу.

Я практически на грани безрассудства.

Эти два года не прошли бесследно. Многое изменилось. Как и я сам.

Но сейчас больше всего на свете я ненавижу не Тату, а себя. Потому что так и не смог испытать к ней отвращение и брезгливость, взглянув в ее бесчувственные топазы.

Зато она смогла.

Но тем хуже для нее.

Моя обугленная душа, искореженная рубцами прошлых ошибок больше не способна на сострадание. Ибо это и стало моим промахом.

Медленно подхожу к окну, наблюдая, как проливной дождь смывает следы прожитого дня.

Но не все следы можно стереть. Особенно невозможно те, что оставлены кровью.

Тата была именно той, чей след я не смог стереть. Не смог забыть.

След, впоследствии ставший моим самым уродливым шрамом.

Сделав глоток терпкого алкоголя, я пытаюсь оттолкнуть натиск прошлого и сосредоточиться на сегодняшнем дне.

Я позволю птичке увидеться с братом лишь по одной причине. Эта встреча принесет ей боль, которую я не смогу причинить никогда. Потому что ко мне эта женщина не испытывает ничего, кроме презрения и арктического холода. А физическая боль… Черт подери!

Грудная клетка вмиг сжимается, когда в памяти всплывают неприятные картины прошедшего вечера. Но кадр с ее мокрыми от боли глазами, которые неизменно источали презрение ко мне, подобен пытки.

Дьявол во плоти ангела. С большими, голубыми глазами, на дне которых плещутся черти в огне. Как когда-то горел и я, глядя в них.

Такая же невинная снаружи и темная внутри.

И вчера я сорвался. Она приняла решение быть сильной? Если так, то это станет ее самой большой ошибкой. Мой мозг слишком долго плавился от злости. А ее непослушание как удары хлыстом. Провокация, брошенная голодному хищнику под нос.

Однако невыносимая мысль о том, что я так и не смог побороть чувство больного притяжения к этой женщине — провоцирует ненавидеть ее еще больше. Она не имеет права на существование в моей голове.

Она умерла для меня в тот же день, когда сбежала.

А я наивно полагал, что смогу отпустить. Не смог. Потому что устал гореть в своих грехах в одиночку. Грехах, в которых повинна голубоглазая дрянь.

Тата совершенное зло. И в тоже время абсолютное совершенство.

Даже сейчас, оказавшись в моих руках, она заставляет сходить меня с ума.

Я вытрахаю ее до потери сознания.

Я избавлюсь от чар этой ведьмы.

Стиснув челюсть, я сохраняю спокойствие снаружи, медленно вращая пустой стакан в руках. Когда внутри меня словно раненый зверь мечется в клетке, что желает свернуть шею лживой птичке. Она разбудила это чудовище еще два года назад, вытащив его страшную сторону на свет.

Нужно знать, что не все закрытые двери стоит открывать. А открыв мои, убежать уже не получится.

Свет от автомобильных фар вырывает меня из мыслей. Перевожу взгляд на часы, ощущая как мои брови становятся хмурыми. Семь утра. Еще рано.

Машина останавливается у главного входа, дверь распахивается, прежде чем Ильнур выбирается и резкими движениями направляется в дом.

Стук в дверь, за которым я слышу шаги вошедшего в кабинет.

— Излагай, — сухо выдаю приказ. Ничего хорошего я не жду.

— Марат Кадырович, — голос охранника ровный, но мне удается распознать в нем ноты волнения, — ваша мать вернулась во Владивосток.

— Я рад, что-то еще?

Нервно дергаю головой, по-прежнему глядя в окно. Не люблю, когда меня заставляют ждать и вытаскивать из гребаного рта каждое слово.

— Госпожа Фируза забрала Татьяну.

Делаю глубокий вдох. Но резкая боль в груди в момент лишает рассудка.

Ильнур не врет. Он слишком мне предан. Я знаю это. Что еще больше воспламеняет во мне яростный гнев. Потому что я не хочу избавляться от этого человека.

Сжимаю стакан в руках до заметного хруста, уже ощущая, как опасно закипает кровь в моих венах.

Забрала? Никто не имеет права трогать ее. Никто, кроме меня.

Мама пожалеет о своем поступке. Но с ней разберусь позднее.

Телохранитель терпеливо ждет моего ответа. А в данном случае вердикта.

Я понимаю головой, что ни один из слуг не имеет права как-то перечить моей матери, а тем более касаться ее. Но я смотрю только на конечный результат. Он должен был охранять златовласую птичку. И не справился со своей работой. А ошибок я не прощаю.

Неспешно поворачиваюсь, встречаясь с безэмоциональным лицом своего человека. Он знает исход и надежды в его глазах к счастью я не вижу.

— Не скажу, что доволен твоей работой, Ильнур, — стараюсь говорить медленно, чтобы не выдать ни единой своей эмоции. — Но ты получишь хорошие выплаты за свою долгую службу.

— Марат Кадырович, я что-то сделал не так?

— Нет, — провожу ладонью по щетине и убираю руку в карман брюк. — Просто я так решил.

— Я вас понял, — кивает с серьезным видом и незамедлительно покидает мой кабинет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но стоит ему захлопнуть дверь, как вдогонку летит стакан, с грохотом разбиваясь о стену.

Фируза думает, что с уходом отца она имеет право на подобные поступки?

Проклятье!

Женщины любят создавать чудовищ. А матери знают об этом куда больше.

На ходу набрасываю пальто и следую в гараж, тут же занимая водительское место за рулем «Рейндж-Ровера».

И как только выезжаю на трассу, топлю педаль газа в пол до аномально высокой скорости. Мне нужно хоть куда-то выплеснуть свою ярость, иначе разговор с матерью закончится скандалом. Хотя мой тон в любом случае ей не понравится.

Но сейчас мне плевать. Она забрала то, что принадлежит мне.

Порог родительского дома я пересекаю все еще в гневном состоянии.

Даже скорость и выпитый алкоголь оказались бессильны.

— Все вышли отсюда, — широкими шагами пересекаю просторный холл, в то время как слуги поспешно покидают помещение, склонив свои головы. — Что ты устраиваешь без моего ведома? — резкое обращение к матери, вызывает на ее лице злобную гримасу.

— С каких пор ты врываешься без предупреждения, Мурад? — Фируза вскидывает подбородок, зыркая на меня исподлобья.

Но я откровенно игнорирую ее вопрос. Сейчас их буду задавать только я.

— По какому праву ты выгоняешь мою женщину из моего дома? — опираюсь руками о стол, занимая выгодную позицию.

Но мать примет любой брошенный ей вызов.

— Твою женщину? — распрямляет плечи, откидываясь на спинку стула. — С каких пор она ей стала? Ты забыл, что она сделала с твоим братом?

— Виновник найден и получил свое наказание. Тема закрыта!

— Я не хочу, чтобы эта дрянь как-то касалась нашей семьи, — металлическим тоном произносит она. — Я не допущу, чтобы семья Оздемир узнала об этой грязной связи. Джансу будет достойная для тебя партия.

— Если я захочу, то об этом узнают все, — бесцеремонно перебиваю ее речь. — Где она?

— Понятия не имею, — уголки губ матери довольно дергаются вверх, а затем она склоняет голову набок и важно продолжает, жадно следя за моей реакцией. — Трасса у нас длинная, может уже кто и подбросил.

Предохранители нервной системы за секунду сгорают к чертям собачьим.

А когда она смеривает меня победоносным взглядом, я сжимаю руки в кулаки до самого хруста, из последних сил призывая себя к разуму.

— Молись, чтобы она была жива, — едва не рычу на нее и прежде чем покинуть этот дом, добавляю угрожающим тоном. — Иначе свадьбы с Джансу не будет.