Глава 47. Не возвращать

Остаток ночи я так и не смогла заснуть. И теперь расхаживаю взад-вперед, потому что в голове звучат злые отголоски нашего разговора с Маратом. Я до сих пор не могу поверить, что он убил Амира. Но, если Марат рассказал мне об этом сам, то не стоит питать иллюзий. Ему незачем мне врать. Пожалуй, вчера у нас был самый длинный разговор за все наше долгое знакомство. Самый длинный и самый честный… А весь ужас в том, что после услышанного я не считаю его убийцей. И не осуждаю, будто проклятая пуля случайно оказалась в груди Амира. Вот только желание исчезнуть со своим сыном и жить как можно дальше от этого человека, растет с космической скоростью.

Прижав пальцы к вискам, я громко сглатываю и продолжаю думать, игнорируя тот факт, что мозг уже капризно требует сна. Однако пока я полна решимости, и пока Марат не начал наступать, я должна воспользоваться его щедрым предложением. Потому что, если останусь здесь еще хоть на одну ночь, все повторится снова. Ссора, секс, а за ним очередной крышесносный оргазм, после которого наступит привычная ненависть. У нас не может быть по-другому. Но, несмотря на это, я никогда не могу отказать ему, даже если кричу «нет», внутри все предательски шепчет «да». Потому что мое тело все еще жаждет его. Даже сейчас. Наверное, сейчас особенно дико. Мне хочется, чтобы он вытрахал из меня все гнусные мысли, да и вообще возможность думать, использовал и ушел. Как делал всегда. Мудак должен остаться мудаком. Пошел он на хер со своим благородством. Решил дать мне свободу, когда искалечил всю жизнь? И не важно, что я тоже приложила к этому руку. Не имеет значения, что я пробудила в нем чудовище. Он мог бы все остановить! И уже давно!

Мог элементарно не возвращаться хотя бы сейчас! Но этот мужчина каждый раз настигает меня, догоняет, когда можно было уже отпустить и жить дальше. Когда я научилась дышать самостоятельно. Вот только мне не стоит забывать одну простую истину: Хаджиев — эгоистичный ублюдок! Его слова — зола, которая больше никогда не станет огнем.

Только по этой причине я не хочу понимать его. Не желаю верить в его сказки. Не хочу прощать, хоть он и не просил этого. И не попросит.

Марат предоставляет мне выбор. Это важно. Только об этом я и должна думать. Нас не спасти. Мы давно обречены. Я даже не знаю, что повлияло на его дубовую голову. Из-за чего он вдруг решил отпустить меня? Почему подумал о том, что будет для меня лучше? Или для нас? А может, он отпускает меня, потому что не готов принять ребенка? Потому что для него это обуза? Проклят, будь он проклят!

Я даже не замечаю, как выхожу из комнаты и иду в кабинет Хаджиева, будто уверена в том, что застану его там. Но так и есть. Он сидит за столом с поникшей головой, руки сложены на столе в замок, а дыхание глубокое и шумное. Почему-то мне сложно видеть этого мужчину таким… слабым?

К черту, никакой жалости, Таня!

С этой мыслью я уверенно переступаю порог, вот только у меня мгновенно перехватывает дыхание…

Что за дерьмо, морщусь и тут же начинаю размахивать в воздухе руками, потому что в кабинете стоит такой смог, будто паровоз надымил. Однако, увидев на столе переполненную окурками пепельницу, понимаю причину, а вдобавок рядом еще и пустая бутылка виски. Отличное ты выбрала для разговора время, Татьяна. Надеюсь, это не станет причиной его амнезии, потому что он дал слово. И если не сдержит, — моя ненависть станет такой же бесконечной, как Китайская стена. И такой же крепкой.

— Я обдумала твое предложение, — нарушаю тишину и подхожу ближе к столу, проклиная бешено стучащее в груди сердце. И так тошно. Еще и ноги почему-то дрожат.

— Говори, — Марат медленно поднимает голову, и я встречаюсь с измученным лицом мужчины. Мгновение не решаюсь пошевелить языком. Просто не хватает сил озвучить свое решение. Кажется, он до сих пор не спал, но я заставляю себя не обращать внимание на то, что вижу в привычных мне диких глазах несвойственную уязвимость, и прочищаю горло.

— Я хочу начать жизнь с чистого листа. С ребенком… Без тебя…

Без него ведь?

Кажется проходит целая вечность, когда он подает хоть какой-то признак жизни и сглатывает, дергая крупным кадыком.

— Я тебя понял.

Стою и молча смотрю на него. Мое напускное безразличие не обмануло Хаджиева. Как и его — меня.

— В каком городе ты хотела бы жить? — он проводит пальцем по своему подбородку, не отрывая от меня нечитаемого взгляда. И пустота, сквозящая в синих льдинах, пугает.

— Петербург, всегда хотела там побывать, — произношу я, отчаянно стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Хорошо, — Марат поджимает нижнюю губу и откидывается на спинку кресла. — К твоему приезду в Питер я подготовлю для вас все условия.

Ого… Вот так просто?

— Спасибо. — Распрямляю плечи, совершенно не зная, как реагировать, но стараюсь говорить строго: — Я все верну.

Марат поднимается и ленивой поступью хищника приближается ко мне, вынуждая захлебнуться очередной волной тревоги. Потому что я не знаю, что у него на уме в таком убитом состоянии. Однако радует уже то, что на ногах он стоит твердо.

— Не нужно ничего возвращать, Тата. Это мой сын и я буду участвовать в его жизни. Хочешь ты того или нет. — Он подходит слишком близко, и мне приходится вздернуть подбородок, чтобы не потерять его мрачный взгляд. — Не переживай, в деньгах ты нуждаться не будешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я хочу ответить, но Хаджиев накрывает мои губы пальцем и качает головой.

— Не спорь, птичка. — Марат наклоняется и с жадностью вдыхает мой запах, снова и снова, будто пытается оставить в своих легких частичку меня. Водя носом по виску, щекам и волосам, он буквально разливает по моим венам искрящее волнение. Заполняет кровь своим горько-сладким запахом. Нет, не хочу…

— Обещай, что больше не появишься в моей жизни, Хаджиев, — шепчу, с трудом сохраняя дыхание, которое в его присутствии становится моей патологией.

— Появлюсь, если только сама попросишь, — он произносит это таким низким и чарующим голосом, что даже в жар бросает. Спасает то, что он сам отстраняется и я нахожу желанную прохладу в синих безднах.

А потом резко разворачиваюсь, чтобы уйти, но тут же останавливаюсь, позволяя громыхающему в висках пульсу хоть немного успокоиться. Иначе точно свалюсь с ног. Вдох. Выдох. На секунду прикрываю глаза, прежде чем обернуться с грустной улыбкой на лице.

— Ты жалеешь о каких-то своих поступках? — тихо, тихо.

— Ответь на этот вопрос себе сама, Тата.

Делаю паузу, потому что хочу сделать то, что собиралась уже очень давно.

— Единственное, чего я все эти годы хотела, это извиниться перед тобой за то, что украла твои деньги. — Полностью поворачиваюсь и смотрю ему в глаза, чтобы каждое мое слово прозвучало искренне. На расстоянии легче. — Я не имела права так поступать. — Сглатываю. — Я их вернула, но все равно не смогла извиниться… Не знаю почему.

Губы Марата искривляет однобокая ухмылка, но мужское лицо по-прежнему не выражает никаких эмоций, однако его следующие слова ударяют по мне подобно триггеру:

— Ты украла мое сердце, а не деньги, Тата. И его ты до сих пор не вернула. — Марат делает шаг ко мне и проводит пальцем по моим приоткрытым от шока губам, отчего в груди спирает еще сильнее. — Пообещай никогда не возвращать мне его обратно.

Какого хрена?

Втягиваю носом воздух и до боли вонзаю ногти в ладони. Зачем он все это говорит? Он ведь ни черта не милый! И никогда им не будет!

Не найдя, что сказать, отшатываюсь и пулей вылетаю из кабинета. Останавливаюсь только в комнате, обречено утыкаясь лбом в дверь. Не знаю, сколько я так стою, но прихожу в себя лишь с первым хныканьем проснувшегося сына. А потом внезапно осознаю, что все это время я и сама задыхалась собственными слезами.

Дальше все происходит как в плену вязкого тумана. Собираю вещи, кормлю Ваню, принимаю душ, а уже через час мои чемоданы спускают на выход, пока я с Иваном на руках следую за охраной. И только сейчас до меня доходит, что Марат так больше и не подошел. А когда его люди ожидающе держат входные двери, я понимаю, что он и не появится. Даже конверт с неизвестным мне содержимым передали его люди. Значит, не проводит.

И вот почему сейчас в груди разрастается неприятное ощущение с такой болезненной скоростью, будто там взорвалась атомная бомба? Я ведь так мечтала о свободе, и вот она в моих руках. Бери и используй, дуреха! Вот только с каждым новым шагом чувство нездоровой и необъяснимой тоски перекрывает мне доступ к кислороду. Неужели это конец?

Дверца в машину открывается и охранник с почтением пропускает меня в салон, но, прижав Ваню крепче, я напоследок оборачиваюсь, а через мгновение замечаю в окне дома мужской силуэт. Почему он не захотел проводить? Почему опять причиняет мне боль? Зачем снова показывает мне эту гребенную невидимую связь между нами? Невидимую и больную…

— Татьяна Владимировна, — вторгается в мои мысли мужской голос и я возвращаюсь в реальность. — Садитесь, нам пора ехать.