ГЛАВА 11
ГЛАВА 11
– Ну и что ты сидишь, Уленька, телик не включаешь? У Ларичевой твоей последнее испытание перед финалом. Неужели неинтересно?
И почему Варя такая ехидная? Почему всегда стремится уколоть меня, задеть побольнее?
– Я занята, не видишь? – сухо говорю, изо всех сил стараясь не пустить в голос противную плаксивость.
Передо мной восседает директор нашей сельской школы – Агриппина Яковлевна. У нее такие внушительные размеры, что бока свисают со стула, а полные пальцы унизаны кольцами. Это самая дотошная из моих клиенток. Если ей покажется, что цвет лака на ее ногтях хоть немного отличается от выбранного ей в палитре цвета, то платить за маникюр она не станет.
– Не беда, - широко улыбнулась Варя. – Я сейчас мигом все устрою!
И она тут же притаскивает ко мне в комнату свой ноутбук и мигом подключается к каналу, на котором идет «Царевна-лягушка». Я вижу знакомую фиолетовую заставку и вижу Глеба.
Он такой красивый и далекий, что у меня сердце щемит в груди. Утыкаюсь в ногти Агриппины Яковлевны, потому что я должна делать все очень внимательно и аккуратно, но руки не слушаются.
Этот человек – просто картинка в телевизоре, напоминаю себе. У меня с ним ничего не было и не могло быть. Ульяна, опомнись, наконец! Спустись с небес на землю.
Но словно наяву я слышу это мягкое, чарующее «Бэмби»...
Глеб в своей приятной интеллигентной манере рассказывает о последнем этапе голосования перед финалом, о том, что финалистка шоу выставляет на суд зрителей произведение своего собственного сочинения. В его голосе – искреннее восхищение.
А затем играет красивая музыка, и Оля читает знакомые строки. Строки из моего сердца…
Встану утром ранним -
За окном туманится.
За деревни окраиной
Лежит ель поваленная.
В простеньком платье
Бегу по росе босиком.
Там любимый свидание назначил
Мне от батюшки с матушкой тайком.
Я крестьянская дочь,
Он барина сын.
Воспоминания гоню прочь –
Я несла с ручья кувшин,
Он с охоты возвращался на гнедом коне.
Опустила я тотчас глаза.
Его взгляд остановился на мне,
«Кто ты, красивая?», тихо сказал.
Словно лань пугливая, кинулась бежать.
С коня соскочил, поймал, прижал к груди,
Начал меня целовать.
Я молю: «Уйди, барин, уйди!».
А сама уже ни жива, ни мертва.
«Сердце точно у птички колотится…»,
Были ласковы, нежны его слова.
Только время вспять не воротится.
Полюбила я. Полюбил меня он.
Мне цыганка молодая нагадала
Короля червей, две дороги и казенный дом.
Будто бы того мне мало –
За меня посватался сын кузнеца.
Молод он, богат, пригож собою.
Видеть не могу его лица.
Он не нужен мне с своей любовью.
«Всю тебя озолочу, Аленушка!», -
Говорил, сверкая глазами,
А я вспоминала любимого
И очи наполнялись слезами.
Батюшка с матушкой слушать не хотят –
Быть свадьбе к Покрову.
За любовь к барину корят,
И шьется белый подвенечный наряд.
За что мне такие терзанья?
Я любимого и не повидала.
Они заперли меня в наказанье,
Чтоб приданное вышивала.
Покрова выдался ясный,
Мы стояли под церковными сводами.
Как рассвет я была прекрасна,
И жених смотрел очами, ласки полными.
Но в моих слезы горькие стояли,
И падали на платья парчу.
На хорах певчие стояли,
Отец повел меня к венцу.
Вдруг в углу, под образами
Я увидела знакомый силуэт
В строгом черном костюме.
А в руках – белых роз букет.
Он смотрел на меня глазами,
Полными боли и любви,
Будто погребальными свечами,
Я закрыла глаза от тоски.
А под сводами белые голуби ворковали.
Я коснулась рукой руки.
Подкосились мои ноги,
И ушла из-под них земля.
Кинулась я, не разбирая дороги,
На березе осталась фата.
Не увидела я обрыва,
Задержаться не было сил!
А река черна и бурлива -
Темный омут меня поглотил.
Так спокойно и холодно стало,
А потом холод стал уходить.
И я чувствовать перестала –
Не жить, не страдать, не любить.
Вдруг какая-то сила,
Вверх потянула впотьмах.
Я его одного любила,
На его я очнулась руках.
В мокром черном костюме
Меня прижимал к себе.
«Мы уедем и будем вместе –
Верь, мое солнышко, мне!».
Я верила – прошлое не воротится.
Нежно сказал, отведя мои мокрые локоны:
«Сердце точно у птички колотится…»
Я не знаю, как и когда они смогли отснять по стихотворению целый фильм с историческими костюмами и красивыми видами нашей деревни. Оля в образе главной героини – Аленушки – была чудо как хороша, а для роли главного героя пригласили известного актера – Сергея Липницкого. В самом конце они с Олей нежно поцеловались и уехали вместе на поезде.
– Отпад! - прокомментировала все это Варя. – Ну, Ларичева дает – хоть на Оскар ее выдвигай! Правда, Ульк? Гляди, гляди – зрительское голосование по этому этапу началось. Они на экран результаты вывели – у нее уже тридцать процентов голосов из ста! Тоже позвонить, что ли?
– Ульяна! – заорала вдруг Агриппина Яковлевна. – Ты каким цветом мне ногти намазала? Я просила вот этот, оранжевый! А это что? Красный!
Я схватилась за голову – в расстроенных чувствах я действительно перепутала лаки!
– Простите, простите… - залепетала. – Сейчас я все поправлю…
– А сами вы куда смотрели, пока она красным вам ногти красила вместо оранжевого? – встряла Варя. – Внимательнее надо быть!
– Ну, знаете! Ну, знаете! – побагровевшая директор школы медленно поднялась, чуть не перевернув стол. – Это натуральное хамство, Ульяна! Я к тебе больше на маникюр не приду! Вон, Танька Васютина тоже выучилась на маникюршу – к ней ходить буду.
Пылая праведным гневом, Агриппина Яковлевна удалилась. У меня язык не повернулся спросить у нее про оплату.
Варя повела плечиком, захватила свой ноут и тоже быстренько смылась. А я, оставшись одна, поймала свое отражение в зеркале старенького трельяжа.
За столом сидела натуральная жаба – в неприглядном цветастом халатике, со встрепанными волосами, опухшим мокрым лицом и огромным красным носом.
И никакого сравнения с барышней Ольгой Ларичевой эта жаба не выдерживала…
Вечером Варя снова преподнесла мне неприятный и очень неожиданный сюрприз.
– Собирайся, во «Дворец» со мной пойдешь, - сообщила она мимоходом, заглянув ко мне в комнату. – Поприличнее только оденься, а то вечно в каких-то обносках…
«Дворцом» назывался наш, Ларюшинский, дом культуры, где по вечерам проводились дискотеки. Варя была любительницей таких мероприятий, но ни разу не звала меня, ходила туда только со своей подругой Мариной, которая была на год старше ее.
– Маринка заболела, а несовершеннолетних туда пускают только в сопровождении совершеннолетних, - сочла нужным пояснить сводная сестра. – А у меня планы. Так что давай, в темпе вальса.
– Я никуда не пойду, - тихо сказала я, поплотнее завернулась в плед и отвернулась к стенке.
– Пойдешь! – жестко оборвала Варя и сдернула с меня плед. – Я могу сейчас подключить мою маму и твоего отца, но давай не будем тратить мое и твое время. В принципе, чтоб ты не смотрелась совсем уж страшно на фоне меня, могу одолжить одно из своих старых платьев.
Никаких ее старых платьев я надевать не стала. Пошла в своем, обычном, синем в мелкий белый горошек. Не стала краситься или укладывать волосы. Мне было все равно, как я выгляжу. Жаба – она жаба и есть.
«Дворец» располагался в старом сельском клубе. Зато при предъявлении билета нам на тыльные стороны ладоней поставили штампики.
Варька сразу же куда-то исчезла, бросила меня, а я пристроилась у стенки. Народу было много – похоже, сегодня к нам в Ларюшино на дискотеку приехали и с соседних деревень. Посетители сельской дискотеки лихо отплясывали под «Розовые розы Светки Соколовой», и требующий ремонта зал с обшарпанными стенами прорезали разноцветные лучи светомузыки.
Его я увидела сразу, как только ступил в зал в сопровождении нескольких парней из съемочной группы. Единственной девушкой среди них была Оля.
Мои ладони сразу же сделались влажными, а сердце забилось быстро-быстро. Они отличались от простой местной публики, точно были вампирами из Варькиных книг, окутанными аурой лоска и высокомерия.
Известный шоумен Глеб Рудной на дискотеке в нашем ТЦ! Пришел вкусить сельской романтики, посмеяться над разухабистыми па комбайнера Пашки. А может, просто так соскучился по своим московским клубам и барам, и решил, что ТЦ «Дворец» сойдет для сельской местности на замену.
Глеба узнавали, некоторые просили автографы. Он ослепительно улыбался и щедро их раздавал. Оля висела у Рудного на локте и выглядела так, словно выиграла в лотерею миллион долларов.
Но главной звездой вечера сегодня, как и всегда, оставался Пашка Бузаков. Его африканские пляски даже на видео снимали, и в интернет выкладывали. Ему все нипочем. Его фирменный стиль – оплатить песню «Юность» за три раза подряд, оттанцевать на средине зала и гордо удалиться.
Вот и сейчас – заиграла знакомая мелодия, значит, Паша будет отжигать.
Оля так откровенно и бесстыдно липла к Глебу, что я отвернулась и стала проталкиваться к выходу.
Сейчас найду Варю, и уйдем вместе!
Все стремились сделать для Пашки круг пошире, поэтому меня толкнули, и я с трудом удержала равновесие. А когда выпрямилась, обнаружила, что стою прямо перед Глебом. Оля куда-то делась, поэтому мы оказались один на один среди зала.
– Здравствуйте, - прошептала и опустила голову, намереваясь поскорее уйти.
Но он почему-то удержал меня за локоть.
– Привет, Бэмби. Как твои дела?
– Хорошо...
– Подожди, куда ты рвешься? Мне нужно с тобой поговорить! Я хотел прийти к тебе домой, но не решался.
– О чем? – спросила я.
Он действительно сказал «Не решался»? Он это сказал?
Я замерла. Глядя среди отблесков цветомузыки в его прекрасные глаза, мне показалось, что я вижу в них…
– О твоей подруге, - проговорил Глеб. – Об Оле.
Сердце рухнуло вниз – с небес прямо на скалы. А в следующее мгновение Глеб Рудной согнулся пополам от сильного удара какого-то парня, в котором я, спустя еще мгновение, узнала Колю Жилина.
– Ты! Приехал из своей Москвы и увел мою девушку! – с ненавистью сказал несостоявшийся Ольгин ухажер. – Мне плевать, кто ты, хоть бы и сам премьер-министр. Я со школы ее люблю, понимаешь? Больше жизни люблю! Вы там у себя думаете, что мы здесь нелюди, дурачки деревенские… Шоу это – это же издевка над нами, я что, не понимаю, что ли? Вы считаете себя выше нас… Умеете ли вы вообще любить? Оля моя, понимаешь ты это, франт разодетый? Да ни черта ты не понимаешь!
Коля занес кулак, но, наверное, не ударил бы, если бы не появилась Оля.
– Идиот! – завизжала она, продралась сквозь толпу и бросилась к Глебу. – Ты просто тупой идиот, Жилин! Я тебя не люблю! И никогда не полюблю! Ты жалок, Колька. С этими своими глупыми полевыми цветами и йогуртами! Ты просто жалок! Глеб, Глеб, тебе больно?
И Коля ударил Глеба Рудного. Со всего размаху, наотмашь. В этот момент подоспели товарищи Рудного, с которыми он и пришел на дискотеку, и попытались вырубить Жилина. Это они зря, потому что, как выяснилось, Колька прибыл в большой компании возогорских парней, которые, само собой, тут же вступились за своего.
Завязалась драка, которая становилась все более и более масштабной. Обычно на дискотеках на входе в ТЦ дежурил полицейский, но сейчас его почему-то не было.
Среди всеобщей неразберихи и воплей я четко знала одно – мне нужно найти Варю и увести ее отсюда. Знакомая девчонка сказала, что видела ее за клубом, и я бросилась туда.
Никакой Вари там не было. А было трое пьяных возогорских, среди которых я узнала лысого парня, что был тогда за рулем Колькиной «Нивы».
Спокойно, Ульяна. Просто повернись и иди обратно.
Но дорогу мне преградили.
– Опаньки… Здорово, цыпа! Тебя как звать-то? Давай знакомиться!
– Гля! Да это ж она, пацаны! - злобно выплюнул лысый. – Подружайка стервы, что Коляна нашего бортанула.
– Ребят, я пойду… - жалобно протянула я. – Мне Варю найти надо…
– Найдешь, - отозвался лысый головорез. – Обязательно найдешь, коза драная. Только сначала за зашквар подружки своей перед пацанами ответишь…
Они наступали на меня, отрезая путь к отступлению. А я дрожала, как осиновый лист и никак не могла поверить в реальность происходящего.
Лысый схватил меня за волосы, а потом дернул ворот платья.
Вот так и происходит самое страшное. Вот так – неожиданно и обыденно, как в дурном сне. Я рванулась, что есть мочи, но где мне сладить со здоровенными, обозленными мужиками.
– Держи гадину! Не уйдешь!
Слезы брызнули из глаз, от страха и боли я закричала, но рот мне тут же зажала чья-то потная ладонь. Отвратительно и нестерпимо пахнуло перегаром.
– Отпустите девушку.
Холодный и спокойный голос.
Вольф.
– Шел бы ты отсюда, подобру-поздорову, мужик, - ухмыльнулся лысый. – А то бо-бо будет не только телке этой!
– Ты, шваль подзаборная, не знаешь, с кем разговариваешь, - негромко сказал Вольф.
– Ну, ты борзый, мужик, - разъярившийся лысый попер на него, как бык. – Но мы это поправим.
– Погодь, Толян. Охолонись! – внезапно выкрикнул один из возогорских. Он был самым трезвым из всех, и на протяжении всего разговора приглядывался к Вольфу. – Не сойти мне с этого места, если это не…
Остаток фразы он, волнуясь, прошептал лысому на ухо.
Метаморфозы, произошедшие с головорезом, были подобны чуду. Он вытаращил глаза и, кажется, вмиг протрезвел. Испуганно закрестился, а затем окончательно поразил меня, отвесив Вольфу поясной поклон.
– Простите, простите, не признал! Темно тут, видно плохо… - зачастил парень. – Извиняйте, извиняйте, башка у меня глупая – соображает туго…
Дрожащими пальцами он пригладил мои волосы, поправил платье и отряхнул его. Потом, заметив на моих туфлях пятнышко, опустился передо мной на колени, суетливо потер его рукавом своей куртки.
– Вот, видите – с ней все в порядке. В порядке же, правда? А мы уже уходим, да, пацаны? Еще раз простите.
Извинившись еще, наверное, раз двадцать, парни загрузились в оранжевую Колькину «Ниву» и скороспешно отбыли с ошарашенными и испуганными лицами.
– Спасибо, - прошептала я. – Спасибо вам… Если бы не вы…
– Не благодари, - тихо и мрачно сказал он. – Если они бы сделали это с тобой, это была хорошая плата за твой длинный язык.
– За длинный язык? – я распахнула глаза.
Мамынька, о чем он говорит?
– Ты сдала меня, детка, - Вольф подступил ко мне, и я отшатнулась, обожженная его взглядом. – Все-таки пошла в полицию. Чертяково кишит ментами. Пришлось рвать когти раньше, чем я планировал. Нестрашно, но хлопотно.
– Я не… - сглотнула. – Это не я… Я не обращалась в полицию! Никому не рассказывала о вас. Клянусь!
– Кроме тебя, больше некому было, малыш.
Он сжал мой подбородок, резко задрав мою голову вверх и разглядывая мое лицо. И я поняла, что отпираться бессмысленно – волк не станет слушать блеянье до смерти испуганной жертвы.
– Если хотите отомстить, почему тогда их остановили? – прошептала.
– Такой сладкий кусок не для этой гопоты.
– Что… Что вы хотите со мной сделать? – слезы душили меня.
Попала из огня в полымя.
– Съесть, - ответил Вольф, обдавая мою шею теплым дыханием. – Только времени у меня теперь на это нет. Голодным лучше бегать от той своры, что идет за мной. Живи, Красная Шапочка. Считай, и на этот раз тебе повезло.
Как во сне, я почувствовала на губах обжигающе-горячий поцелуй. Когда открыла глаза, то его рядом уже не было.
А я бессильно сползла по стене на землю и зарыдала.
– Улька! Господи, Улька, вот ты где! А я с ума сошла от беспокойства… И зачем я тебя сюда притащила? А там такое! Эти телевизионщики оказались крепкими орешками и отлупили возогорских! Ну, там несильно, без сломанных челюстей обошлось. Ларичева твоя вокруг Рудного скачет, как коза. Хотя он не особо и ранен – один синяк только. Она говорит, на Кольку надо заявление написать.
Варя выбежала из-за угла и сразу принялась тараторить. Но, увидев меня, резко замолчала, помогла подняться и неожиданно для сводной сестры крепко обняла.
– Что с тобой произошло? Ты в порядке, Уль?
– В порядке, - прорыдала я. – Пойдем отсюда, а?