45

Виктор

Проводить себя до дома Марины Ира не позволила, но Виктор и не настаивал — понимал, что, если дочь вдруг случайно увидит его даже из окна, скандал будет колоссальный. Поэтому они просто попрощались, и Горбовский пошёл к своей машине. Сел за руль, достал из кармана пальто телефон и задумчиво повертел его в руках.

Номера Маши Вронской, которая, скорее всего, единственная могла помочь ему в вопросе Ириного здоровья, у Виктора давно не было — после его развода с Ирой бывшая однокурсница заявила, что не считает теперь Горбовского своим другом, и заблокировала ему возможность позвонить. Потом Виктор несколько раз менял телефоны, и Машин контакт, которым он давно не пользовался, где-то затерялся. Да и действителен ли её старый номер? Неизвестно. Но можно и нужно выяснить.

Общие знакомые у них, разумеется, были, и много, и Горбовский, полистав телефонную книгу, набрал номер одной из однокурсниц, которая общалась с Машей и даже ездила к ней в отпуск в Израиль, но с Ирой знакома была только шапочно. Отличный стоматолог, и Виктор обязательно переманил бы её к себе, но Галине в его клинику было слишком неудобно и далеко ездить.

Недолгий разговор о том о сём — и Горбовскому был выдан номер Вронской. Без лишних слов, вопросов и уточнений, зачем ему, если его голос — последнее, что Маша желала бы слышать в жизни. Может, Галина доверяла Виктору, а может, догадывалась, по какой причине он просит номер лучшей подруги бывшей жены.

— Го-о-орб… — выдохнула Маша в трубку на третьем гудке. — Так и знала, что ты позвонишь, сирота казанская.

— Почему сирота? — спросил Виктор, опешив от подобной реакции.

— А что, не сирота? Хочешь сказать, у тебя кто-то есть? Ну, кроме тараканов.

— У меня нет тараканов.

— Ага, ну конечно. Тараканы у всех есть, — ответила Вронская в свойственной только ей ехидно-язвительной манере. — Особенно те, которые в голове.

Виктор не выдержал и рассмеялся, и этот смех, как ни странно, уничтожил часть его напряжения, которое копилось в нём с самого утра. А после, когда Ире стало нехорошо в кафе, и вовсе достигло апогея.

— Ты не изменилась, Машка.

— Предполагаю, что ты тоже. Хотя Иришка мне ничего не рассказывает. Каждый раз, как спрашиваю про тебя, стрелки переводит. Она всегда так делает, чтобы не нервничать. А ты чего звонишь-то? Вернуть её хочешь, да?

— Да, — признался Виктор, прикрыв глаза. Вернуть… Нет, это неверное слово. Он знал точно: вернуть нельзя. Можно начать заново, точнее, попробовать начать. Но как сделать так, чтобы Ира этого захотела?

— А мне-то чего звонишь? Узнать что-то хочешь? Про мужиков её, что ли?

Горбовский аж вздрогнул. Про мужиков… нет, вот про это он точно не хотел знать. Меньше знаешь — крепче спишь. Кто и в каких количествах был у Иры за эти двенадцать лет — не его дело. Тем более что он тоже не святой и целибат не принимал.

— Так вот, у неё… — попыталась что-то рассказать Маша, но Виктор её перебил:

— Нет, не надо! — решительно воскликнул Горбовский, и Вронская замолчала. — Я не про это хотел узнать. А про здоровье Иры. Она… понимаешь, мне кажется, что Ира темнит, скрывает своё состояние. Я думаю, у неё не всё в порядке сейчас. Ты в курсе этого или нет?

— Не-е-ет, — протянула Маша обескураженно, но Виктор и не сомневался, что она так ответит. Ира была бы не Ирой, если бы посвятила подругу в свои проблемы, заставив её нервничать и переживать. Особенно если эти проблемы были… близки к фатальным. — Ничего такого Иришка мне не говорила. И выглядит она вроде бы хорошо. У неё, конечно, и отёки бывают, и одышка… но я не заметила, чтобы состояние ухудшалось… Хотя… она же не всё время рядом со мной, могла и скрывать. Ты же её знаешь.

— Знаю. Поэтому и спрашиваю. А она не ходила к врачу здесь, в Москве? Если бы ходила, я бы постарался добраться до её медицинской карты.

— Я по этому поводу ничего не слышала, — вздохнула Маша. — Но вот что, Витя… Я попробую узнать. Лечащий врач у Иришки здесь — наш мужик, я с ним знакома. Может, хоть намекнёт на что, если я объясню ему ситуацию.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Виктор бывшую однокурсницу и даже прижал ладонь к груди. — Серьёзно, Маш, благодарен тебе очень. Боялся, что ты меня слушать не захочешь.

— Ну, ещё пару лет назад не захотела бы, — понимающе хмыкнула Вронская. — Знаешь, сколько за эти годы на тебя от моего имени проклятий свалилось? Если у тебя там были с потенцией проблемы или ты чесался в неожиданных местах, то знай — это я. Злилась на тебя ужасно. Я не такая, как Иришка — она сразу отпустила злость, не свойственна она ей. Ни злость, ни ненависть, вообще никакой негатив к ней не липнет. А я не могла, аж трясло меня, когда думала о том, что ты с моей подругой сделал. И с детьми. С семьёй вашей, которую я считала образцовой, идеальной!

Виктор слушал молча, не перебивая. Он хорошо понимал чувства Маши, поэтому знал, что она должна выговориться.

— А ты… — продолжала между тем Вронская. Она говорила зло, едва не кричала. — Чуть не убил Иришку, всё разрушил. Я тебе каждый день зла желала, Витя, серьёзно. Ругала так, что ты бы наверняка полысел, если бы к тому времени уже не был лысым. Мне кажется, я даже к своему бывшему мужу такой неприязни не испытывала, как к тебе в то время. Веришь?

— Верю. А теперь что изменилось?

Маша пару мгновений молчала, будто задумавшись.

— Честно — не знаю, — вздохнула, понизив голос. — Может, выгорела вся — нельзя ведь столько времени ненавидеть. А может, просто Лёня меня смягчил. Это муж мой второй, отличный мужик. Если сможешь вернуть Иру и сделаешь её счастливой, я вас познакомлю.

— А если не смогу? — грустно улыбнулся Горбовский. Хотя ситуация к улыбкам не располагала.

— Тогда не познакомлю. Но ты уж постарайся. В конце концов, сколько уж можно? Не получается у вас ничего по отдельности, безысходность какая-то. Или, скажешь, у тебя не так?

— Так.

— Ну вот. Может, вместе вы будете счастливее? Ты, конечно, сволочь, Витя, и нет — я тебя никогда не прощу. Но мне хочется, чтобы Ира хотя бы раз нормально улыбнулась. А не этой своей улыбкой, похожей на тень. Она вообще похожа на тень с тех пор, как вы развелись. И вроде бы старалась влиться в жизнь, но… никак. И виноват в этом ты!

— Я знаю, — ответил Виктор негромко. — И поверь мне, Маша, даже если Ира меня простит, сам я себя никогда не прощу. И про проклятья свои не думай — никто не мог меня сильнее проклинать, чем я сам.

— Жалел, значит? — хмыкнула Вронская почти злобно, но Горбовский не обиделся. Он правда хорошо понимал её чувства.

— Очень. Смертельно жалел, Маша.

— Ишь, слово-то какое придумал, — вновь хмыкнула она, но злости было уже меньше. — Смертельно…

— Правда, Маш. Сдохнуть хотелось.

— А чего же не сдох тогда?

Виктор вздохнул. Говорить о тех временах по-прежнему было больно, и вряд ли когда-нибудь эта боль уменьшится. Особенно если Ира…

— Наверное, потому что у меня, в отличие от Иры, здоровое сердце…