Глава 48

Затемнённая студия, свет бьёт в глаза, предельно чётко освещая Полину, но мешая ей самой видеть лица «экспертов» напротив. А ещё эта маска, в которой ужасно душно и прорези для глаз слишком узкие, сжирают почти половину окружающей обстановки. И этот ужасный тембр изменённого голоса, который заставляет вздрагивать каждый раз, когда Полина начинает говорить… И какой-то датчик-прищепка на пальце…

Уже в первые минуты, едва только начался прямой эфир, Полине больше всего хотелось вскочить и сбежать. Спрятаться на веки вечные в какой-нибудь глуши и сделать вид, что никогда ничего не было, отказаться от всех своих стараний и надежд. И у неё, согласно договору об участии, было право сказать «Стоп» и всё тут же закончилось бы… Но она упрямо сидела в неудобном кресле, как на лобном месте, и, судорожно сцепив руки, сначала рассказывала свою историю, согласно тому же договору об участии умалчивая имена и любые факты, которые могут выдать реальных действующих лиц, и отвечала на юркие вопросы Кистяева. А он затрагивал такие неожиданные темы, что Полина терялась, но времени думать или просчитывать наперёд к чему приведёт ответ, не было, да ещё и гулко, на всю студию отстукивал её предательски учащающийся пульс датчик на пальце…

Душно, во рту сохнет, кажется, что студия — вся эта толпа, которую отрезают от Полины ослепляющие лучи софитов, и которая дружно, словно по указке, начинает то аплодировать, то наоборот, разочарованно мычать — на самом деле ходит вокруг Полины кругами, как бездумные упыри, ведомые грозным Вием, и ждут малейшей оплошности, чтобы кинуться на Полину и растерзать… Так хочется сорвать маску, вдохнуть свободно и убедиться, что на самом деле рядом никого нет, но нельзя. По правилам не положено.

Потом вопросы задавали приглашённые эксперты: специалист какой-то уникальной методики психотерапии, юрист по уголовным делам, председатель какой-то общественной организации, представитель органов опеки, и ещё кто-то, и ещё… Как их всех запомнишь, если реальность врывается обрывками через узкие глазницы маски, и от волнения половина происходящего просто растворяется и исчезает, не успев дойти до мозга?

Один раз пульс зашкалило так сильно, что штатный врач потребовал приостановить опрос гостьи и прямо в прямом эфире оказывал Полине помощь — мерял давление, делал внутривенную инъекцию и, предварительно развернув Полинино кресло спиной к студии, предлагал ей выпить воды с какими-то каплями. Давал подышать без маски.

Потом шоу продолжалось. Ведущий постоянно напоминал, что «Маска» в любой момент может сказать «Стоп» и тогда всё прекратится, но тут же добавлял, что, правда, тогда она уйдёт ни с чем, и все её страдания и старания окажутся напрасными, в то время как:

— …Мы ведь ещё не знаем, что скажет нам следующий эксперт нашей программы, и захочет ли гость из тайной комнаты, который приехал на эту передачу специально, чтобы решить проблему Маски, выйти в студию. Поверит ли он в то, что что-то возможно изменить? Захочет ли он помогать?…

Толпа то аплодировала, то разочарованно мычала, эксперты задавали вопросы в лоб, а ведущий начал вдруг выводить контекст передачи к тому, что Маска либо очень смелая, либо не очень умная женщина… За неё тут же вступился психолог, прочитав целую лекцию о созависимостях. И только Полине стало казаться, что вот сейчас он объяснит всем этим людям, что на самом деле происходит в её душе, как он вдруг подвёл к тому, что Маска, на самом-то деле, является жертвой не погибшего мужа, а его убийцы, который сумел внушить ей симпатию.

— Стокгольмский синдром, увы… — печально подытожил за пеленой яркого света картавый мужской голос.

— То есть, вы хотите сказать, что наша Маска безнадёжно попала в зависимость от человека, которому так отчаянно пытается помочь? — воскликнул Кистяев, и студия дружно охнула. — Вот это поворот! Ведь сама-то она считает, что наоборот — все годы до трагедии находилась в зависимости от мужа-тирана!

— Обычно это так и бывает, — подтвердил картавый. — Жертве, для ощущения стабильности, необходим палач. Люди, подверженные зависимостям, если вдруг теряют её источник, всегда тут же стремятся найти другой. И случается, что чем более неправильным с точки зрения норм социума, и чем более осуждаемым будет эта зависимость или, в данном случае, персонаж-агрессор, тем сильнее и, как это ни странно, слаще бывает зависимость от него. Жертвы даже часто путают это с любовью.

— Но неужели нет выхода? Ведь Маска ещё совсем молодая женщина, к тому же у неё есть малолетний ребёнок, отцом которого является тот самый погибший от рук осуждённого муж!

Студия то ли осуждающе, то ли угрожающе загудела.

— Выход есть всегда, — успокоил картавый, — и это, конечно же, терапия. А кроме того, желание самой жертвы изменить свою жизнь и развернуться из выдуманного мира в реальный.

— Легко сказать! — воскликнул Кистяев. — Маска приехала из периферии, я даже не знаю, есть ли у них в городе услуги психологов?

— Клиника психологии и психоанализа «Новая эра», учредителем которой я являюсь, с удовольствием поможет Маске! Для этого ей понадобится лишь свободный доступ в интернет и шесть, восемь часов в неделю, на удалённую работу со специалистом.

Студия разразилась аплодисментами.

— А кроме того, — перекрывая её восторженный гул, заорал ведущий, — не будем забывать, что в тайной комнате прямо сейчас наш эфир смотрит человек, который утверждает, что может помочь нашей Маске! Как? Этого не знаю даже я! Да что там, я даже не знаю, мужчина это или женщина! Как и того, захочет ли секретный гость выйти из тайной комнаты!

Снова восторг толпы. Полина уже совершенно не контролировала ситуацию. Она изнывала от духоты и возмущения происходящим, но чёртов датчик на пальце стучал ровно, в то время как когда он зашкаливал, ей наоборот, было не так уж и плохо, скорее страшно от того, как громко он стучит. Всё чаще появлялся соблазн сказать «Стоп», но Кистяев, словно чувствуя критический момент, тут же включал пластинку о тайном госте или ловко перекидывал мнение аудитории на то, что, ну вообще-то осуждённый, тот, за которого так переживает и за свободу которого так смело бьётся Маска, спас ей жизнь! И не от кого-нибудь, а от того самого убиенного мужа-тирана!

Толпа в студии снова осуждающе гудела, но уже не понятно на кого, на Марка, Полину или Руслана, и слово брал следующий эксперт.

Юрист рассказал студии суть терминов «уголовное преступление», убийство по неосторожности», «убийство из мотива личной неприязни», а так же цель и перспективы обращений в апелляционный суд. Выразил согласие с психологом, что, возможно, Маска попала в своего рода зависимость от осуждённого, и в то же время сомнение в том, что он так уж не виноват.

— Тринадцать лет, — сказал он, — серьёзный срок, и для того, чтобы суд принял такое суровое наказание, и на то у него должны были быть действительно веские основания. К тому же, не будем забывать, что данное преступление является не первым в истории осуждённого, и он уже отбыл однажды полный срок по статье сто тридцать один часть один УК РФ.

— Погодите, что, что это за статья, поясните нам? — воскликнул Кистяев.

— А это не что иное, как изнасилование, то есть половое сношение с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшей или к другим лицам либо с использованием беспомощного состояния потерпевшей, — сухо, словно по учебнику отчеканил юрист, и студия взволнованно загудела. — Конечно, эта предыдущая судимость на момент совершения нового преступления являлась погашенной и формально не может считаться рецидивом, но, как говорится, насильники бывшими не бывают. Я не видел материалов нового дела, но из того, что говорила здесь Маска, напрашивается вывод, что она темнит, и какие-то отношения между нею и осуждённым всё-таки были и возможно даже…

Дальнейшие слова эксперта потонули в дружном возмущённом гуле толпы, и Полина зажмурилась, борясь с тем, чтобы не крикнуть «Стоп!» Спокойно. Пусть говорят. Никто не знает ни её лица, ни настоящих имён. Она здесь полное инкогнито и согласно договору об участии у неё есть право уйти, так и не обнаружившись.

— Значит ли это, что вы считаете, что надежды Маски на пересмотр дела и досрочное освобождение подсудимого не имеют ни малейшего шанса на успех? — повёл разговор в нужное русло Кистяев.

— Скорее нет, чем да, — уклончиво ответил эксперт.

Потом говорил специалист органов опеки, и его речь однозначно свелась к осуждению Полины. Сыпались вопросы: С кем ваш ребёнок находится в данный момент, сколько времени в сутки вы проводите вместе, как вы объясняете ему свои отъезды, как вы собираетесь объяснить ему своё стремление освободить убийцу его отца. Понимаете ли вы, что присутствие этого человека в вашей жизни в перспективе может навредить психическому здоровью вашего ребёнка и так далее… И Полина пыталась спорить, перебить вопросами: а лучше ли для ребёнка видеть, как папа бьёт маму, или вообще остаться без мамы, но Кистяев не давал ей сказать ни слова, перебивал, выворачивал смысл её вопросов, умело подводя к тому, что прав приглашённый эксперт.

Председатель общественной организации был самым адекватным из всех. Он не осуждал, не задавал дебильных вопросов, а те, которые и задавал, были корректными и справедливыми по существу: Есть ли у Маски близкий человек, которому она может доверить свою душевную боль и как она справляется с таким ужасным душевным напряжением? Эксперт объяснял публике, что Маску нужно не осуждать, а поддержать, даже если кажется что она кругом не права. Даже если она действительно имела неосторожность находиться в связи с убийцей своего мужа. Иногда человеку просто нужно почувствовать сильное плечо рядом и ощущение того, что всё будет хорошо — и он прозревает уже от этого. Пересматривает свои прежние убеждения, находит в себе силы признать свои слабости и ошибки. Раскаивается.

Психолог спорил с общественником, утверждая, что подобным потаканием вполне можно закрепить жертву в её жертвенности, и такие вопросы должен разбирать исключительно специалист в области психологии и психотерапии, а может, и психиатрии, но общественник снова задавал Полине вопросы: Если ли у вас близкая подруга, или кто-то кому можно доверить то, что распирает душу? А какие у вас отношения с родственниками?… То есть, вы сирота?… И бабушка вырастила вас одна, правильно я понимаю? Тогда какие у вас отношения с ней? Наверное, она и есть для вас та самая и мама, и подруга, и плечо поддержки, без которого жить на свете, по моему личному убеждению, просто не возможно?

Полина не выдержала и заплакала. Кистяев лично поднёс ей стакан воды, и пока она, отвернутая спиной к зрителям, дышала и приходила в себя, что-то без умолку говорил спокойным, увещевающим тоном и гладил её по плечу.

— Итак, история, как, впрочем, и все, которые мы разбираем в этой студии, очень и очень непростая, — едва только Полина снова надела маску и развернулась к аудитории, продолжил Кистяев. — Но для того мы здесь и собираемся каждый вечер, чтобы помогать простым людям, которые находятся на грани отчаяния, и сообща находить смелые, альтернативные решения. Наша передача называется «Без лица», но все мы понимаем, что это лишь маска, за которой герой может спрятать свой стыд и страх осуждения. На самом же деле, не бывает проблем без лица, и обезличивание человеческой боли лишает нас самих права называться людьми. И сейчас мы переходим к самой волнительной части нашей программы…

В этот момент Полинин пульс начал гулко наращивать темп, хотя сама она, уже под завязку залитая успокаивающими препаратами, оставалась спокойна.

— Вы слышите, как волнуется наша Маска, — торжественно понизил голос Кистяев, — и это понятно! Я и сам, если честно, с трудом сдерживаю дрожь, но я должен узнать у нашего редактора, как обстоят дела с гостем в секретной комнате. Каков его вердикт? Готов ли он выйти к нашей Маске, убедила ли она его в том, что отчаянно нуждается в поддержке?

Ведущий вжал ушной монитор глубже в ухо, и застыл, словно прислушиваясь к чему-то. По студии поползла тревожная музыка, заглушаемая аритмичным биением «Полининого» сердца. Впрочем, атмосферу нагнали такую, что, возможно, на этот раз это действительно был её пульс.

— Итак, мне сообщают, что гость из секретной комнаты готов выйти к нам, и он утверждает, что действительно может помочь Маске обрести покой.

Студия одобряюще загудела и разразилась аплодисментами, но Кистяев поднял руку, призывая к тишине и снова вдавливая ушной монитор.

— Прямо сейчас мне сообщают, что у секретного гостя есть одно условие — наша Маска… — он замолчал, медленно разворачиваясь к Полине, и ей вдруг показалось, что воздух заискрил от напряжения. — Наша Маска должна снять маску!

Толпа охнула в синхронном шоке.

— И я считаю, что это верно, — подал голос картавый психолог. — Если Маска действительно решилась на перемены, а она решилась, ведь она очень смелая и осознанная, и мы все с вами прекрасно это видим, то это решение обязательно должно быть подкреплено какими-то реальными, безотлагательными шагами здесь и сейчас. И я считаю, что снять маску — это всё равно, что заявить о своей ответственности за свои убеждения и стремления.

— Под масками обычно прячутся либо преступники, либо силовики, либо шуты, — пробасил юрист. — А я думаю, наша Маска всё-таки ни то ни другое. Она очень милая молодая женщина, которой нужно жить дальше, смело и прямо смотреть в глаза окружающих и отвечать за свои поступки. Она поведала нам очень неоднозначную, спорную в оценках историю, и я думаю, что оставшись инкогнито, она даст повод обществу, а у этой передачи, полагаю, миллионы зрителей по всей стране, думать, что не всё сказанное ею правда. Как вариант — меня всё-таки смущают уверения в отсутствии близких отношений между нею и осуждённым. Но сняв маску, Маска убедит меня в обратном.

— Я призываю вас, коллеги, оставить в сторону вопросы долга и морали! — Горячо вмешался общественник. — Всё, что жизненно необходимо Маске на данный момент — это простая человеческая поддержка! Ей необходимо вернуться в социум и довериться тем, кто находится с ней рядом, а это, увы, невозможно, отгораживаясь от них маской!

— Но последнее словно всё равно за вами, — напомнил Полине Кистяев. — Вы прошли этот сложнейший путь прямого эфира, выдержали допрос с пристрастием от наших экспертов и ощутили на себе такой накал страстей, что только вам решать, остались ли у вас силы для решающего, самого важного шага?

Полина видела эту передачу раньше, и этот финт со сниманием маски был в ней не так уж и редок. Поэтому и сама Полина давно решила, что обязательно снимет её, ведь по условиям соглашения об участии, сняв маску, она получала право назвать имена участников своей истории, а это тут же делало её историю без лица конкретным делом о несправедливо засуженном человеке. Правда, была оговорочка: назвать она могла только тех, кто даст на это письменное разрешение, поэтому, фактически, Полина могла назвать только себя и Марка, но и это было уже хоть что-то! А вот чего она действительно не ожидала, так это неведомого гостя в тайной комнате. И теперь ей было крайне волнительно и страшно.

— И-и-и-и ваш ответ? — таинственным голосом пропел Кистяев.

Полина подняла руки к затылку и расстегнула ремешок маски. Свет софитов ударил в глаза, вынуждая зажмуриться. Публика разразилась долгими неутихающими аплодисментами.

— Браво! — воскликнул кто-то из экспертов. — У этой прелестной женщины теперь всё будет хорошо, я уверен!

— Итак, маски сброшены! — Возбуждённой скороговоркой затарахтел Кистяев. — Как, как вы себя чувствуете? Расскажите нам, скорее, что вы ощущаете, снова став собой? Ну, смелее!

— Надежду… — едва ворочая пересохшим языком, шепнула Полина.

— Наша гостья немногословна, и это понятно! Ну что же, думаю, мы не будем больше томить её ожиданием и неизвестностью и пригласим гостя из секретной комнаты, выйти к нам сюда?

— Подождите, — взволнованно кашлянула Полина. — Я хочу назвать своё имя.

В студии повисла мимолётная пауза растерянности, ведущий схватился за ушной монитор, но уже через пару секунд снова затарахтел:

— Да, да, да! Наша героиня действительно имеет на это право и это очень смелый поступок! Итак, нашу маску зову-у-ут…

— Сафонова Полина Александровна, в замужестве Щербакова. Моего погибшего мужа звали Щербаков Марк Анатольевич, а человека, из-за которого я сюда пришла…

— Итак, наша маска открыла своё имя и теперь уже совершенно ничего не мешает её встрече с гостем из секретной комнаты! — бодро перебил Кистяев.

Полина попыталась перебить его в ответ и всё-таки назвать Руслана, но её микрофон оказался выключен, а без него голос прозвучал неожиданно тихо и просто потонул за воплями ведущего.

— Ну что же, все точки расставлены, и мы встречаем тайного гостя!

Снова гнетущая музыка и биение поддельного пульса на её фоне, и Полина почувствовала движение за спиной, но выдержала, не оглянулась. Однако когда перед ней предстал вдруг Олег с гигантским букетом алых роз, она зачем-то вскочила из кресла и растерянно замерла, не догадавшись даже принять протянутые ей цветы. Олег тоже немного замешкался и опустил букет.

— Итак, наш секретный гость оказался мужчиной. И кто же он? — вопрошающе воздел руки Кистяев. — Пожалуйста, вот ваше место, присаживайтесь на наш уютный диван, и скорее представьтесь, мы все в нетерпении!

Олег представился близким другом, и рассказал душещипательную историю о том, как познакомился с прекрасной, милой девушкой и понятия не имел что её тревожит, но словно видел в ней какую-то тоску и дальше в том же духе.

— И что, Олег, скажите, что вы готовы сделать для Полины? Как вы можете помочь её ситуации? Ну, кроме того, что, думаю, любая женщина была бы счастлива, получить такой роскошный букет… — Публика дружно засмеялась вслед за Кистяевым, а он подхватил цветы из рук Олега и безапелляционно сунул Полине. Публика зааплодировала.

— Я очень внимательно смотрел эфир, — поднялся со своего места Олег, — слушал Полину, слушал мнение экспертов, и ещё больше уверился в том, что Полину нужно спасать. Просто если бы вы понимали, какая она на самом деле необыкновенная, чистая и беззащитная, хотя и выглядит очень сильной — вы бы увидели всю ситуацию совсем с другой стороны. Жертвенность, это, может, и хорошо, если она несёт благо. Я думаю, что когда мать не спит ночей у кровати своего ребёнка — это прекрасная жертвенность. Когда мужчина отодвигает на задний план встречи с друзьями для того, чтобы больше работать и лучше обеспечивать свою семью — это прекрасная жертвенность. Но класть свою жизнь на алтарь ожидания непонятно чего и ради кого… — развёл руками. — У Полины есть прекрасная дочка первоклассница, которой нужна и счастливая мама и тот, кто сможет полноценно заменить папу, да и сама Полина имеет полное право стать, наконец, любимой, счастливой и окружённой заботой женщиной. Однако, думаю, эксперты правы, она находится в зависимости от трагедии, случившейся с ней и её семьёй. Она, возможно, даже считает себя в чём-то виноватой и это мешает ей быть счастливой и жить дальше.

— Ну и что, что делать в этой ситуации? — воскликнул Кистяев. — Где же ей найти того, кто сможет и защищать, и любить, и даже стать отцом для её дочери? Если бы так просто было найти такого принца — не осталось бы тем для нашей передачи! — студия снова с готовностью рассмеялась. — И это, поверьте, было бы к счастью, потому что мы — за счастливое общество! Итак, Олег, вы гость из секретной комнаты и вы обещали, что сможете помочь нашей маске. Чем? Как? Мы ждём ваших действий!

И Олег, подойдя к Полине, опустился вдруг на одно колено и протянул… Чёрт, он протянул ей коробочку со сверкающим кольцом внутри!

— Полин, ну ты же всё знаешь: как я отношусь к тебе и к Маше, как давно уже живу надеждами. Выходи за меня, Полин. Разреши мне сделать тебя счастливой…

Публика взорвалась аплодисментами, переходящими в несмолкаемые овации. Потом зрители стали один за другим вставать и хлопать уже стоя. Следом за ними стали подниматься и эксперты. Кистяев же только растроганно размахивал руками, показывая, что слова излишни. Происходила какая-то сумасшедшая феерия…

А Полина, нервно вцепившись в прохладные, влажные стебли роз, пыталась прийти в себя. Это был какой-то театр абсурда, кошмар, от которого в горле встал ком, мешающий дышать. Паника и безысходность перед предоставленным ей выбором: позор или счастье? Для захлебнувшейся восторгом публики выбор был очевиден, и этот восторг исключал право на ошибку для Полины.

— Что, что ответит коленопреклонённому принцу наша принцесса из заточения? — вдохновлённо заорал Кистяев. — Даст ли спасти себя? Променяет ли реальное счастье с любящим и заботливым человеком на свои болезненные, никому не нужные иллюзии? Полина? Ваш ответ!

— Полин, — всё так же стоя на одном колене и протягивая кольцо, очаровательно улыбнулся Олег. — Выходи за меня, малыш!

Всё было искусственным и напыщенным: экстаз студи, возбуждённые вопли ведущего, сама поза Олега, за которую почему-то было отчаянно стыдно, его широкая, напоказ камере, улыбка… И Полина отчётливо увидела вдруг: весь этот фарс, какими бы благими намерениями Олега ни был он устроен — на самом деле принуждение. Публичное и довольно жестокое, хотя и прикрытое личиной любви, моральное изнасилование, потому что единственный способ избежать осуждения миллионов зрителей по всей стране — это согласиться. Прогнуться, смириться. Опять.

— Нет, — мотнула головой Полина, и поняла, что её уже никто не слушает. Никому нет дела до её ответа, словно всё уже решено. Собралась духом и крикнула во весь голос: — Нет!

Тут же воцарилась тишина, и Полина внезапно осталась один-на-один со своим очень знакомым и до невозможности тяжёлым чувством вины. С болью и стыдом за неминуемый позор. Они словно тянули из неё жилы, вынуждая согласиться на предложение, лишь бы всё прошло правильно, лишь бы не видеть этих растерянных, умоляющих глаз и судорожно исказившуюся улыбку Олега… Зажмурилась, унимая панику, и вспомнила вдруг Макса: «Главное, не зассать…» — и по душе словно мазнуло лучиком света: Не зассать и не отказаться от себя — вот что главное!

— Нет, Олег, извини, я не могу. Ты же знаешь, что я не могу, я же говорила тебе…

— Ну вот, обратите внимание, это именно то, о чём я и говорил, — вклинился в густую тишину студии голос психолога. — Перед нами классическая жертва, которая не просто не может, но и не хочет жить здоровой полноценной жизнью. Здесь поможет только терапия, причём, я думаю, это будет достаточно длительная терапия, возможно, даже, понадобится применение регрессивного гипноза и медикаметов.

— Ну, я со своей стороны тоже несколько разочарован поведением Маски, — поддакнул юрист, — и, пожалуй, теперь-то мне очевидно, что, как бы ни старались нас здесь убедить в обратном, но близкие отношения между нею и осуждённым всё-таки имели место быть, и, возможно даже, без принуждения с его стороны. Имне остаётся только выразить сочувствие родственникам погибшего и…

Что тут началось! Зрители осуждающе, громко замычали, засвистели, затопали. А когда кто-то один крикнул, и толпа тут же, скандируя, подхватила «Позор! Позор!..» — Полина вскочила:

— Стоп!

Только кто бы её услышал!

— Стоп! — снова закричала она и в сердцах отшвырнула букет.

Кистяев вознёс руку, и толпа послушно замолкла.

— Итак, Полина Александровна, вы принимаете решение отказаться от нашей помощи, от помощи вашего друга, от возможности создать здоровую, полноценную семью, а вместо этого собираетесь продолжить нести свой якобы жертвенный крест, думая, что это возвышает вас в глазах…

— Я сказала стоп!

— Ну что же, — патетично развёл руками Кистяев, — это священное право любого нашего гостя, решать самостоятельно, когда остановиться… а когда трусливо сбежать. С вами был Дмитрий Кистяев и программа…

— Подольский Руслан Дмитриевич! — выкрикнула в наехавшую на неё крупным планом камеру Полина. — Человека, ради которого я сюда пришла, зову…

И в этот момент ей выключили микрофон.