Глава 51

Ещё через два дня бабушку вывели из комы, и время потекло в тревожном напряжении — следующая неделя была решающей в её состоянии на ближайшее будущее. Всё зависело от этой недели: как быстро пойдёт восстановление, пойдёт ли вообще, да и сама жизнь бабушки тоже. Сейчас она только лежала и слабо поворачивалась на бок. А ещё смотрела на Полину растерянным и в то же время обиженным взглядом и упрямо молчала. И даже не было понятно, сохранила ли она речевую функцию.

В эти же дни всё-таки удалось перевезти её на платной «скорой» в частную клинику, за целых сорок минут езды на такси от дома. И хотя на новом месте был полный пансион и высококвалифицированные сиделки-медики, Полина всё равно ездила к ней каждый день и просиживала у постели, читая вслух книги и держа её за руку до тех пор, пока не нужно было вскакивать и мчаться в продлёнку за Марусей. О работе теперь речи не шло совсем, не было на это ни сил, ни времени. Спасало только то, что все расходы на лечение взяли на себя Людмила с Алексеем. Полине было жутко неловко и всё равно дорого — поездки и всякие бесконечные мелочи, о которых не будешь лишний раз говорить людям, которые и без того делают слишком много, тянули из оставшегося давно уже не миллиона тысячу за тысячей, незаметно складывая их в десятки и бодро подбираясь к первой сотне. Но это не имело значения, просто радовало, что есть пока откуда брать.

В конце недели телефон разразился непривычной трелью. На экране было написано «Номер не опознан», и такое Полина видела впервые. С опаской ответила, и первые минуты, слушая заочно знакомый тембр и манеру разговора, перебирала все возможные варианты происходящего: от прикола какого-нибудь радио, до злой шутки-подставы от Олега. Но это всё-таки оказался Шереметьев. Тот самый, с первого канала. Сам!

— Я не знаю, Полин, — осторожно хмыкал Максим, когда Полина сразу же в шоке перезвонила ему, — смотри по себе. Это даже не второй канал, и это тебе не Кистяев какой-нибудь. Если Шереметьев захочет раскатать — будет лепёшка а-ля «Ни ножек, ни рожек»

— А он наоборот, говорит, что это мой шанс реабилитироваться.

— То есть, он тебя ещё и уговаривает, что ли?

— Ну да. Говорит, его соцсети обваливаются от просьб зрителей дать этой истории продолжение.

— О да, этим лишь бы хлеба и зрелищ, хрен ли там! А Шереметьев и рад стараться. Рейтинги, ёпт.

— Так, я не пойму, ты меня отговариваешь что ли?

— Да не то что бы… Полин, мы тут опять же с Лёхой и юристами перетёрли и, кажется, самый адекватный путь, это всё-таки настаивать на раннем условно-досрочном. Ну да, будет, конечно клеймо убийцы на нём, со всеми вытекающими, но, блин, зато и не тринашка строгача. А весь этот шоубизнес — одна херота. Нет, ну в смысле, дело-то хорошее, но у нас, видишь, не пошло. Так, говорят, тоже бывает.

— Раннее условно-досрочное — это сколько?

— Шестёра.

— То есть, самое раннее — это шесть лет, но и это ещё не точно, да? И при этом он так и останется виновным?

— Угу.

— Нет, Максим, я не хочу просто сидеть и ждать, зная, что не всё ещё сделала здесь и сейчас. Это всё равно, что слить его! А он не виновен!

— А ты видела, что в сети происходит или тебе даже это некогда?

— Не видела, а что там?

— И не видь. Я не знаю, откуда эта хрень ползёт и кому не лень этим заниматься, но ты, типа, звезда, Полин. Своеобразная такая. Короче, знаешь же что такое мемы? Ну эти, картинки тупые с дебильными подписями? Ну вот.

Полина прикрыла глаза, почти слыша, как булькает метафорическая грязь, поднимаясь всё выше и выше к её горлу.

— Да пофиг, Максим! Если я зассу и откажусь от программы Шереметьева, картинки всё равно не исчезнут. А шанс уйдёт.

— А вот это ты меня сейчас урыла, между прочим! — хохотнул Максим. — Молодец! И вообще, не узнаю тебя. Где та девочка, которая бледнела и заикалась при одной только мысли о публичности?

— Не знаю, — улыбнулась Полина. — Может, подросла немного?

— Родители бы тобой гордились, дочунь! Ладно, хрен с ним, Шереметьев, так Шереметьев. Одно другому не мешает.

А когда закончили разговор, чёрт дернул Полину полезть в интернет, глянуть, что же там за картинки такие…

Это так просто — что вознести человека на вершину надежды, что столкнуть его в пропасть отчаяния. Просто чьё-то частное мнение, возведённое в квадрат жажды хайпа, возможностей и знания, как это сделать. И действительно ведь, ну кому это может быть нужно — вот эти все подборки кадров из шоу, дополненные дебильными, пошлыми надписями вообще не в тему? И как это кажется просто — настроить себя в мыслях на позитив и нечувствительность к агрессивной злобе толпы, но как сложно сделать это в действительности! И чем больше задумываешься о несправедливости происходящего, тем беспомощнее и ничтожнее себя ощущаешь, и какая уж тут борьба?

В Москву уезжала, как на казнь, хотя и делала вид, что всё отлично. Храбрилась перед окружающими, перед собой. Долго держала за руки бабушку, мысленно обещая и себе и ей, что этот раз действительно будет последним. Куда уж выше первого канала? Надо ведь уметь и отступать. И, может, именно в смирении и долгом верном ожидании Руслана и есть её Гора, а вовсе не в попытке снести её под основание?

***

Казалось бы — тот же телецентр, та же пропускная система на входе, те же ассистенты, консультанты и прочая братия… Но всё было иначе. Может, потому что и сам Шереметьев был другой? Серьёзный, даже строгий. Видно, что умный. Дотошный, быстрый, но основательный. Беспринципный и в то же время до жути принципиальный в отношении собственных установок.

Никакой таинственности: с первых же минут он коротко, но поразительно точно и полно описал историю героини — со всеми явками и паролями, именами и степенями родства. Даже слишком точно и, надо сказать, слушая её в чужом изложении, да ещё и в таком препарированном и грамотно поданном, Полина и сама поняла вдруг, насколько странно она в ней выглядит. Если не сказать нелепо. И это было очень отрезвляющее прозрение. И очень запоздалое.

— Но, Полина, — с хитрым прищуром потирая подбородок пальцем, подловил её на какой-то очередной нестыковке Шереметьев, — вы говорите, Руслан Подольский человек хороший. А откуда вы знаете, если, опять же, с ваших слов, общались исключительно на уровне «Здрасти-До свидания»?

— Не знаю. Это просто чувствуется.

— А то, что он в своё время отсидел за изнасилование, вы тоже сразу почувствовали? Или, может, вы считаете, что одно другому не мешает и насильник вполне может быть хорошим человеком?

— Я думаю, что хороший человек вполне может отсидеть по ложному обвинению!

— Как интересно получается — это уже прямо-таки рок какой-то! Первый раз по ложному, второй раз по ложному. Так?

— Нет, не передёргивайте! Второй раз преступление было, но Руслана, и я на этом настаиваю, засудили, повесив на него более тяжёлую статью! А первый раз… Я не знаю, что было в первый раз, я там свечку не держала!

— То есть, вы вообще сомневаетесь, в том, что там что-то было? Считаете, он не совершал?

— Я не знаю! Но давайте честно, Андрей, сколько раз у вас здесь, в этой самой студии бывали герои, которых обвиняли в изнасиловании, которого они не совершали? Постоянно всплывает что-то подобное! И там вы почему-то им верите, хотя в студии сидят несчастные зарёванные жертвы и вся их родня! И вы делаете всё, для того, чтобы оправдать этих мужчин в глазах общественности и даже закона! А что сейчас иначе? Или вы лично видели, что случилось тогда, в конце девяностых, что не допускаете даже мысли о том, что Руслан мог отсидеть по наговору?

— Герои, о которых вы говорите, Полина, приходят в эту студию как раз для того, чтобы рассказать о том, что их обвиняют в несовершённом насилии и просят помощи в отстаивании своей правоты, а Руслан Подольский, хочу я вам напомнить, сам признал тогда свою вину… Вы об этом знали?

Полина опустила голову.

— Знала.

— И вас это не смущает?

— Смущает. Но это не мешает мне чувствовать, что он достойный человек! И знаете, оступиться может каждый, и даже если он и виновен — он отбыл то наказание, судимость давно погашена, и я вообще не понимаю, какое это имеет отношение к теме, с которой пришла я?! Если даже мне всё равно до его прошлого, то вам-то какое дело?!

— Секундочку! Вы сказали: Даже мне всё равно до его прошлого… Значит ли это «даже», что в настоящем вы всё-таки рассчитываете иметь близкие отношения с ним и именно поэтому так радеете о пересмотре дела?

Полина не ответила. Внутри всё клокотало. О реабилитации, про которую говорил Шереметьев, завлекая её на эфир, не было и речи — это уже стало ясно, как день. И вообще, Максим был прав, когда сказал, что весь этот шоубиз — сплошная херота. Дурман, видимость. Пламя для глупых мотыльков. Макс с Алексеем поняли это раньше, а ей нужно было как обычно сначала полностью уделаться в дерьме. И вот теперь Шереметьев что-то там говорил, а она сидела, почти не слушая его, и пыталась понять, что она здесь вообще делает — по привычке служит чучелом для метания тухлых яиц или всё-таки во всём этом безумии с самого начала был хоть какой-то смысл? Тогда — какой?

— Ну хорошо, допустим, поначалу вы не знали о его прошлом и увлеклись новым соседом. Ну, с кем не бывает, дело молодое. Но потом-то, когда узнали, как отреагировали?

— Никак. Я вам уже сотню раз повторила, что у нас с ним не было отношений, поэтому и его прошлое меня не касается!

— А вот ваша соседка, Валентина Степановна, от которой вы и узнали правду, утверждает, что всё было совсем иначе. Давайте, её и послушаем. Итак, встречаем, соседка нашей героини…

Полина вскинула голову. Что?! Что, блин? Но да, это была тётя Валя. И она рассказала совсем другую историю, начав ещё издалека, с того, каким несносным был Руслан в молодости и так далее, перейдя к тому, что между Полиной и Русланом сразу же, едва ли не на глазах у тёти Вали, завязалась позорная связь.

— Он же её как облапал ещё с самого начала, в лифте, так ей видать и понравилось! Сразу и мне хамить начала, и на ребёнка плюнула, и мужа забросила. А ведь он какой хороший парнишка-то был! И заботливый, и всё в дом! Ведь сутками из-за компьютера-то этого своего не вставал, работал, а это ж нагрузка какая! И это всё пока она там шлялась не пойми где!

Справедливости ради — Шереметьев подлавливал на нестыковках и тётю Валю, садил её на брехне так мощно и сокрушающе, что Полина на её месте давно сдохла бы от стыда, но той хоть бы хны. И всё-таки Полина втягивалась в свару и сама не заметила, как начала спорить, повышать голос, переходить на личности. Тётя Валя вскакивала с места, визжала, как мелкая шавка и вываливала на публику такие подробности соседской жизни, что Полина обмирала от ужаса и негодования и ещё больше вовлекалась в скандал.

— Итак, вы утверждаете, что ваш покойный муж имел, скажем так, склонность к насилию? — задал очередной вопрос Шереметьев.

— Да, — твёрдо кивнула Полина. — И я думаю, это у него с детства, потому что над ним издевалась его мать. Он сам мне рассказывал, и поверьте, там есть от чего ужаснуться!

— Ну… Спросить у него самого мы уже не можем, но вот его мать… Итак, встречайте, Щербакова Лидия Петровна…

Это было что-то! Тормоза отказали совсем. Полина, уподобившись соседке и свекрови, орала, перебивала, вскакивала с места и, совсем уже потеряв чувство меры, сыпала такими подробностями, что даже Шереметьев хватался за голову. Вывалила и подробности своего первого раза с Марком, и его склонность к садизму, и его членство в каком-то там клубе извращенцев, и вирт, и связь с бывшей подругой, и то, как он, бывало, извращался над самой Полиной. Бывшая свекровь держалась за сердце, кидалась драться, рыдала, воздевая руки к потолку, и требовала у всех, кто её сейчас видит посодействовать в том, чтобы «у этой ненормальной забрали ребёнка, пока дело не дошло до новой беды»

— Ну, Полина, вас послушать, так Руслан Подольский чуть ли не святым получается, вашим, можно сказать, избавителем, в то время, как погибший супруг, оказывается, был и садистом, и извращенцем, и настоящим насильником?

— Врёт! Всё она врёт! — надсадно орала свекровь. — Маркуша не такой, он не такой… — бессильно сползла на спинку дивана.

К ней подбежал человек со стаканом воды, а она выхватила его и швырнула в Полину. Стакан пролетел мимо, но вода хлестнула Полину по лицу — как пощёчина.

— Ты виновата в его смерти, ты! Ты! Ты! Ты! — завизжала свекровь, и, в пару шагов подскочив к Полине, плюнула ей в лицо.

Шереметьев кинулся было разнимать возможную драку, но не пришлось. Полина просто сорвалась с кресла и сбежала в кулисы. Там её встретил ассистент с салфетками и увещеваниями о том, что лучше вернуться. Полина лишь молчала и упрямо пыталась снять с себя микрофон, но руки дрожали и были ватными, подбородок сводило адской судорогой, аж щемило пронзительной болью за ушами. В то же время съёмка передачи продолжалась. Что-то там орала свекровь, что-то говорил Шереметьев.

— Полина Александровна, — вился вокруг неё ассистент, — вы просто успокойтесь. Посидите здесь немного, придите в себя и возвращайтесь в студию, хорошо? До конца передачи осталось всего пять минут, вы столько выдержали, а теперь…

— Идите к чёрту, со своей передачей! — взорвалась Полина. — И снимите с меня этот долбанный микрофон, пока я его не порвала!

Ассистент, поняв, что уговоры бесполезны, сунулся помогать, но Полина вдруг схватила его за руку.

— Хотя нет! Я пойду.

— Отлично! — схватился ассистент за рацию. — Сейчас я дам знать, и вас пригла…

Но Полина не стала его дослушивать. И ждать приглашения тоже. Решительно вышла в моментально затихшую при её появлении студию и замерла возле кресла, в котором до этого сидела.

— Явилась! Совести нет, смотрите! — завизжала свекровь, но Шереметьев требовательно поднял указательный палец и она ошеломлённо замолчала.

Секунды оглушающей тишины текли медленно, а Полина всё не могла унять дрожь в подбородке, всё боролась, глотала рыдания. Она не должна реветь. Она не за этим сюда вышла.

— Да, я виновата, — наконец выдохнула она и тут же стиснула зубы, пережидая новую волну подступающих рыданий. — Я очень виновата. В… — всхлипнула, — во всей этой трагедии… Да. Но не так, как это видите вы, Лидия Петровна! Я виновата в том, что терпела и молчала. Я виновата в трусости и слабохарактерности. В бездействии виновата… — Слёзы всё-таки хлынули, но словно сами по себе, Полина их даже не замечала. — С самого начала я чувствовала, знала, что Марк такой, но я боялась признаться себе в этом. Закрывала глаза, обманывала себя и всех вокруг. Сначала думала — ну кому я кроме него нужна? Кто меня такую полюбит? Потом думала — ну как ребёнок без отца… Понимала, что лучше без такого отца, но… Боялась. Просто боялась, что кто-то скажет — вот, она не справилась! Плохая жена! Сама виновата! Терпит, значит, ей нравится и нечего тут жертву из себя строить! — Зажала рот рукой, пытаясь продышаться. — И я действительно виновата в том, что случилось, потому что дотерпелась! Довела до трагедии! Трусостью своей и зависимостью от чужого мнения, потребностью в одобрении каком-то, что ли… И если бы не это, то и Марк был бы жив, и Руслан на свободе. Мне просто не надо было это терпеть!

— Полина, вы, — шагнул к ней Шереметьев, но она прервала его резким взмахом руки:

— Подождите, Андрей, не перебивайте! Я должна это сказать! Всё уже случилось: Марка не воскресить, а Руслан сидит ни за что, и не понятно, что будет с ним дальше… Я не отступлюсь, я всё равно пройду все круги Ада, прежде чем смирюсь с тем, что ему невозможно помочь. Но сейчас дело не в этом. Просто среди зрителей этой передачи, я уверена, есть женщины, которые, как и я терпят. Прямо сейчас и вчера, и завтра. Всегда. Они, как и я когда-то, думают — обойдётся, думают, завтра всё будет иначе. Так вот, не будет! Послушайте меня — не будет! Бьёт — значит, любит бить, всё! Никакой страсти и неземной любви, никаких других мотивов! Просто любит бить и унижать! Сегодня вы, а завтра ваши дети… Поверьте, не страшно остаться вдруг одной, не страшно попасть под осуждение окружающих — плевать на них! И им на вас плевать, поверьте! Просто перестаньте терпеть сейчас, чтобы однажды не случилась беда! Это всё, что я могу сказать. И это всё, в чём я виновата, но и этого оказалось слишком много.

— Это… Это смелая, сильная речь. Это признание, которое… — Шереметьев растерянно помолчал. — Итак, вы говорите, что всё равно не оступитесь от Руслана Подольского. А значит, этот человек, просто сосед, который…

— Подождите, — смахнув слёзы, перебила его Полина. — Дайте-ка я вам кое-что объясню. Вот если бы вы переехали сейчас в мой город и поселились через стену от меня — вот вы, самый известный на всю страну телеведущий Андрей Шереметьев — вы были бы для меня просто сосед. А Руслан не просто.

— Но это ваши слова, вы твердили их всю передачу напролёт, разве нет? Что вдруг изменилось?

Подбородок снова свело судорогой, но слёзы удалось сдержать. Силы неожиданно закончились, словно испарились в одно мгновение, оставив лишь саднящую пустоту в душе и смертельную усталость.

— Он не просто сосед, — как заведённая только и смогла повторить Полина. — Не просто.

— К сожалению, время нашего эфира подошло к концу, — подытожил Шереметьев, — но у вас есть возможность обратиться к самому Руслану. Я не уверен, что у них в колонии есть возможность смотреть нашу передачу, но всё-таки… Может, вам есть, что сказать ему лично? Только очень коротко, пятнадцать секунд. Вот в эту камеру, пожалуйста.

Полина вдруг растерялась, окончательно потеряла контроль и расплакалась, как ребёнок. Закусила губы, собираясь с мыслями, и столько хотелось сказать, но на ум ничего не шло.

— Ну что ж, иногда бывает и так, что слова излишни. А с вами была программа «Дайте сказать!» и я…

— Пусть он ответит мне на письмо, — тихо и почему-то у Шереметьева попросила вдруг Полина. — Пожалуйста.

Шереметьев замер на мгновенье, как-то горько, словно внезапно поняв что-то особенное, усмехнулся. Развёл, глядя в камеру, руками:

— Ну… Руслан, я вас как мужчина мужчину прошу — ответьте на письмо. Мне кажется, уж кому-кому, а Полине эта ноша точно по плечу.