Глава 10

Костя

Первое, что я понял, когда открыл глаза, — голова сейчас взорвется к чертовой матери.

Второе — я не у себя дома.

Третье — пошевелиться нормально почему-то не получается.

Несколько секунд я просто смотрел в потолок, пытаясь собрать мозги в одну кучу. Получалось плохо. Во рту пересохло так, будто ночью я пил не виски, а жидкий цемент, в висках кто-то очень старательно долбил молотком, причем без перерывов на обед, а все тело ломило так, словно после бара я отправился не к Виталине, а разгружать вагоны.

Я попытался повернуться на бок и только тогда понял, что руки почти не двигаются.

Точнее, двигались они ровно настолько, насколько позволяла бельевая веревка, которой мои запястья были привязаны к спинке старого дивана.

Я зажмурился, открыл глаза.

Посмотрел на веревку.

Снова в потолок.

Потом повернул голову и окончательно понял, что моя жизнь за ночь приняла очень неожиданный поворот.

Напротив дивана сидела Виталина.

В старой растянутой футболке, домашних штанах и с волосами, кое-как собранными на затылке. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, на щеке остался красный след, словно она успела прикорнуть прямо за столом, а на ее коленях лежал огромный садовый секатор.

Не маленький аккуратный инструмент для цветочков. Настоящая устрашающая конструкция с длинными ручками и лезвиями, которыми можно было перекусить ветку толщиной с человеческую руку.

Или не ветку.

Я посмотрел на секатор.

Потом на Виталину.

Потом осторожно опустил взгляд на себя.

На мне были брюки, застегнутые явно чужими руками, и остатки рубашки, которая держалась на одном рукаве и нескольких пуговицах. Ботинок не было. Пиджак висел на спинке стула и выглядел так, будто ночью проиграл драку с бензопилой.

Виталина заметила, что я очнулся, но вставать не торопилась. Только поправила секатор на коленях и сказала подозрительно ласково:

— Доброе утро, Костенька. Хотя для кого как, конечно. Лично у меня оно началось еще ночью, когда я пыталась убедить огромного пьяного волка не есть землю из цветочного горшка, потом собирала сахар с пола и четыре раза возвращала на диван голого мужика, который был уверен, что ему срочно надо меня обнять. Но ты не переживай, располагайся. Как самочувствие?

Я осторожно дернул рукой. Веревка тут же впилась в кожу, окончательно подтверждая, что происходящее не сон и не особенно странное похмельное видение.

— Если не считать того, что меня связали в чужом доме и, кажется, собираются расчленить садовым инструментом, то в принципе терпимо.

— Никто тебя расчленять пока не собирается. Секатор здесь исключительно для того, чтобы ты сразу понял: сегодняшнее утро пройдет спокойно, прилично и без попыток снять штаны, завести разговор про волчат или полезть ко мне целоваться. Если с первого раза не поймешь, будем искать другие способы донести информацию.

Она говорила ровно, без крика, но от этого секатор выглядел только убедительнее.

Я попытался вспомнить, что именно произошло ночью.

Бар.

Славка напротив.

Первый стакан, который должен был быть единственным.

Второй, потому что первый не помог перестать думать о Виталине.

Дальше было еще несколько стаканов, хотя сколько именно, я уже не понимал. Потом машина. Калитка. Желтый свет на веранде. Виталина с одной босой ногой. Ее лицо, руки, запах. Очень важное желание объяснить ей все сразу, пока трезвая часть меня не вернулась и не начала мешать.

Из тумана вынырнуло слово «истинная».

Потом «волчата».

Метла.

Холодильник, с которым у нас, кажется, произошел конфликт.

И ее ладонь на моей шерсти.

Я закрыл глаза и тихо выдохнул.

— Насколько все плохо?

— Мне тебе по порядку рассказать или начать сразу с самого позорного? Хотя тут сложно выбрать. Ты приехал сам, пьяный, и это единственная часть ночи, которая меня не смешит вообще. Потом минут пять звал меня на всю улицу, называл алмазом души и сахарной косточкой своего волка. Признался в любви, сделал предложение, рассказал, что я твоя истинная, запланировал волчат и решил, что ждать с этим совершенно незачем. Потом превратился в волка. Несколько раз. Разгромил прихожую и кухню, пытался есть землю, лаял… или выл, я не специалист, и до самого утра то засыпал, то снова становился человеком и отправлялся меня искать. На четвертый раз я еще пыталась объяснять словами. На пятый связала.

Она произнесла это одним длинным, усталым монологом, время от времени загибая пальцы. Я слушал, и с каждым новым пунктом хотелось провалиться сквозь старый диван, пол и фундамент дома.

— Я действительно предлагал делать волчат?

— В какой-то момент сразу пятерых. Потом начал рассуждать, что нужны и рыжие, и темные, и светлые, чтобы было разнообразие. Очень деловой подход, прямо чувствуется опыт серьезного человека, который привык заранее продумывать крупные проекты. Правда, согласие второй стороны в проект почему-то не вошло, но это для тебя обычное дело.

Она сказала это без прежней злости.

— Вита, я…

— Нет, подожди. Я понимаю, что ты был пьян, и прекрасно вижу, что сейчас тебе плохо. Я даже воду приготовила и таблетку от головы, потому что не настолько кровожадная, как тебе, наверное, кажется. Но ты сначала должен услышать одну вещь. Мне ночью действительно было страшно. Я до вчерашнего вечера жила в мире, где мужчины иногда бывают наглыми, богатыми, противными и очень уверенными в себе, но хотя бы не покрываются шерстью во время разговора. А потом ты на моих глазах стал огромным волком. Настоящим. С зубами, лапами и желтыми глазами. И вместо того, чтобы дать мне отойти и хотя бы понять, не сошла ли я с ума, ты полез обниматься, лизаться, целоваться и начал снимать брюки. Поэтому да, я тебя связала. И нет, мне за это не стыдно.

Спорить было не с чем.

Я лежал привязанный к дивану, слушал ее и впервые за утро думал не о собственной голове. Я действительно напугал ее. Не какими-то угрозами или сознательными действиями, но результат от этого не менялся.

— Я никогда не причинил бы тебе вреда, — сказал я уже тише. — Ни человеком, ни волком. Даже пьяным. Но это ничего не отменяет. Ты не могла знать, что я себя контролирую. Тем более, судя по состоянию дома, контролировал я себя довольно условно.

Виталина посмотрела на меня внимательнее. Секатор немного опустился.

— Вот именно. Я не знала вообще ничего. Ты мне до этого рассказывал про какого-то волка, а я решила, что это твой питомец. А потом оказалось, что специальный человек для выгула, волк и пьяный миллионер — это один комплект.

Несмотря на головную боль и стыд, я невольно усмехнулся.

— Волка действительно иногда приходится выгуливать.

— Не начинай. Мне сейчас совсем не хочется представлять, как ты бегаешь по лесу, метишь кусты и пугаешь грибников.

— Я не мечу кусты.

— Уже радует. Одна проблема отпала.

Она впервые с момента моего пробуждения слегка улыбнулась, но тут же снова посмотрела на секатор. Лезвия негромко щелкнули.

Я проследил взглядом за движением и машинально напряг ноги.

Виталина заметила. Усталость в ее глазах немного отступила, сменившись почти довольным блеском.

— Знаешь, Костя, я ночью много думала. В основном о том, как не дать тебе уничтожить оставшуюся мебель. Но еще вспомнила, что особо буйных животных иногда кастрируют. Исключительно в интересах общественной безопасности, разумеется.

Я резко поднял голову. В висках тут же грохнуло, но сейчас это волновало меньше.

— Даже не думай. Я понимаю, что заслужил серьезный разговор, оплату ремонта, возможно, удар чем-нибудь тяжелым, но секатором размахивать возле жизненно важных частей тела совершенно необязательно!

— Я не собираюсь тебя кастрировать. У меня потом весь двор в крови будет, да и объяснять это полиции неудобно будет. Просто последние десять минут мне очень нравится, что ты меня боишься.

Она выдержала паузу, наслаждаясь моим выражением лица, потом все-таки фыркнула, отложила секатор на тумбочку и достала обычный кухонный нож.

— Живи пока. Но если опять полезешь делать волчат, секатор далеко убирать не стану.

— Спасибо за великодушие.

— Не благодари. Я просто устала и не хочу отмывать еще одну комнату.

Виталина наклонилась и перерезала веревку. Кровь тут же прилила к рукам, пальцы неприятно закололо. Я медленно сел, растирая запястья и стараясь не делать резких движений. Голова отозвалась такой болью, что пришлось на несколько секунд зажмуриться.

Когда открыл глаза, передо мной уже стояли стакан воды и таблетка.

— Пей. Мне нужен вменяемый собеседник, а ты сейчас выглядишь так, будто умрешь раньше, чем успеешь объяснить хоть что-нибудь. И не обольщайся. Это не нежность, а практический подход. Труп миллионера в доме принесет мне намного больше проблем, чем живой оборотень.

— Я вообще-то, мультимиллиардер.

— После ремонта кухни посмотрим, сколько у тебя останется.

Я выпил воду, проглотил таблетку и только тогда заметил, что брюки застегнуты криво. Попытался поправить их, чувствуя, как Виталина следит за каждым движением.

— Это не то, что ты думаешь.

— Я вообще ничего не думаю. Просто предупреждаю: если рука еще раз задержится возле ремня дольше двух секунд, секатором придется воспользоваться.

Я поспешно убрал руки и занялся остатками рубашки. Спасти ее было невозможно. Ткань висела лоскутами, один рукав отсутствовал почти полностью, а на груди виднелись следы чьих-то когтей. Моих, судя по всему.

Пиджак выглядел не лучше.

— Я все возмещу, — сказал я, осмотрев комнату и кусок прихожей, который был виден из-за открытой двери. — Все, что сломал. И мастеров вызову сегодня же. Нормальных, без предложения перестроить половину дома.

— Вот последнее особенно важно. Мне не нужен новый дом за то, что ты сломал дверцу старого шкафа. И не надо утром присылать сюда бригаду из двадцати человек, которая начнет снимать крышу, потому что Константину Орлову показалось, что так будет надежнее. Один мастер. Обычный. Чтобы пришел, починил и ушел. Желательно не оборотень, а то с меня пока достаточно открытий.

Я кивнул. Потом вспомнил главное.

— Машина где?

Лицо Виталины сразу изменилось. Не стало злым, но вся легкость исчезла.

— Возле забора. Ключи у меня, и отдавать их тебе сегодня я не собираюсь. Вот это, Костя, действительно было страшно. Не твои зубы и даже не превращение. Ты сел за руль пьяным. Мог убить себя, мог сбить кого-нибудь, мог влететь в чужой дом. И не надо говорить, что ты оборотень, быстро реагируешь и дорога была пустая. Я видела, как ты ночью пытался пройти по прямой дорожке и проиграл бордюру. Никаких оправданий здесь быть не может.

— Не будет.

Слова прозвучали сразу, без привычного желания объяснить, почему ситуация сложилась именно так.

— Я поступил как последний идиот. Даже хуже, потому что идиоты обычно хотя бы не считают себя умнее всех. Ключи оставь у себя. Машину потом заберет водитель, а я сегодня вообще никуда сам не поеду. И больше такого не повторится. Ни при каких обстоятельствах.

Виталина внимательно смотрела, словно ждала продолжения, какого-нибудь «но» или попытки перевести разговор в шутку.

Я молчал.

— Хорошо, — наконец сказала она.

Таблетка еще не успела подействовать, но вода немного вернула меня к жизни. Я поднялся с дивана, надел брюки нормально и запахнул остатки рубашки, хотя приличнее выглядеть от этого не стал. Виталина тем временем подвинула стул ближе и уселась напротив. Секатор остался на тумбочке, в пределах ее руки.

— Теперь рассказывай все с самого начала. Нормально, человеческими словами, без загадок, пьяных признаний и рассказов о том, что волк знает лучше. Кто ты такой, сколько вас вообще, почему ты превращаешься, опасно ли это для меня и что за истинная, которой ты меня всю ночь называл. Я уже поняла, что это не ласковое прозвище и не название женщины, которую богатый мужчина выбрал для продолжения рода, но подробностей мне очень не хватает.

Я сел обратно. Разговор предстоял не самый простой.

Всю жизнь нас учили скрываться. Не показывать зверя людям, не обсуждать стаю, не привлекать лишнего внимания. Даже женщины, с которыми я встречался, обычно исчезали из моей жизни раньше, чем возникала необходимость что-то объяснять.

— Я оборотень, — начал я. — Волк. Таким родился. Меня никто не кусал, я ничем не заразился и не теряю разум каждое полнолуние. Оборотничество передается по наследству. Есть семьи, стаи, свои правила. Нас не настолько много, чтобы люди нас замечали, но и не несколько человек на всю страну.

Она слушала внимательно, уже без насмешки. Только сидела и время от времени хмурилась.

— Волк, о котором я говорю, не отдельное существо и не голос в голове. Это тоже я, просто другая часть. У него сильнее инстинкты, проще желания и намного меньше терпения. Он первым реагирует на опасность, на запахи, на людей. Иногда я чувствую его эмоции отдельно от своих, иногда они почти совпадают. Но решения все равно принимаю я. По крайней мере, должен принимать.

— А ночью кто принимал решения? Потому что у меня сложилось впечатление, что вы оба ушли в отпуск, а тело осталось без присмотра.

— Ночью мы оба были пьяны. У нас одно тело, поэтому если пью я, пьянеет и зверь. Алкоголь ослабляет контроль. Обычно я превращаюсь когда хочу и остаюсь в выбранной форме. Вчера меня просто начало бросать туда-сюда.

— Я заметила. Очень бодрит, знаешь ли. Сон после такого вообще не нужен.

Я поморщился.

— Прости.

— Я слышу это впервые за утро, между прочим.

— Я думал, что уже сказал.

— Ты говорил, что все оплатишь. Это немного другое.

Она была права.

— Тогда скажу нормально. Прости, что напугал тебя. Прости за дом, за машину, за то, что лез к тебе, когда ты явно говорила нет. Я был пьян, но ответственность все равно моя. И я понимаю, что тебе теперь может быть неприятно даже находиться рядом.

Виталина долго не отвечала. Провела пальцем по краю кружки, посмотрела в сторону прихожей и вздохнула.

— Мне не неприятно. Мне непонятно. Я смотрю на тебя и вроде вижу того же наглого Костю, который пытался купить мой дом, лез чинить газонокосилку и считает, что все проблемы решаются деньгами. А потом вспоминаю лапы размером с мою голову и понимаю, что вообще тебя не знаю. Не знаю, чего ждать, чего бояться, что правда, а что ты опять решил не рассказывать.

— Больше скрывать ничего не буду.

— Посмотрим. Ты это сейчас говоришь, потому что уже поздно скрывать.

Она сделала глоток остывшего чая и продолжила уже спокойнее:

— А серебро, полнолуние и все остальное из фильмов? Мне надо понимать, что делать, если ты опять начнешь превращаться посреди кухни. Бежать за секатором, включать яркий свет или бросать тебе сырое мясо?

— Полнолуние не влияет. Серебро может мешать заживлению, но если не тыкать в меня серебряным ножом, проблем не будет. Сырое мясо бросать тоже не надо. И убегать от меня не придется. Я контролирую зверя.

Виталина медленно оглядела кухню.

— В обычные дни.

— В обычные дни, — согласился я. — А пить столько больше не буду.

— Это разумно. Твой волк и трезвый занимает много места, а пьяный вообще не помещается в дом.

Она немного расслабилась. Но главный вопрос все еще оставался, и мы оба это понимали.

Виталина поставила кружку на стол.

— Хорошо. Теперь про истинную. Только объясни подробно, потому что твое ночное «ты моя, я твой, так работает» ясности не добавило. Что это значит для тебя, для меня и для вашего волчьего мира? Я теперь обязана переехать к тебе, выйти замуж и начать рожать рыжих волчат, или все-таки могу спокойно допить чай?

— Можешь допить чай. И отказаться от меня тоже можешь.

Она замерла, явно не ожидая такого ответа.

Я провел ладонью по лицу, пытаясь сформулировать мысль нормально. Без привычного приказного тона, без волчьего «моя» и без обещаний положить мир к ее ногам.

— Истинная пара встречается редко. Не каждый оборотень вообще ее находит. Иногда проходит вся жизнь, и ничего не происходит. Волк узнает пару первым — по запаху, голосу, реакции, по тому, как рядом с ней меняется все внутри. Объяснить это сложно. Ты просто становишься единственной женщиной, которую он воспринимает как свою пару. Его тянет к тебе, он хочет защищать, находиться рядом, чувствовать твой запах. Отсюда все мое странное поведение, хотя часть странностей, конечно, исключительно моя заслуга.

— Хорошо, волк меня выбрал. А ты где в этой замечательной системе? Просто идешь следом, потому что зверь решил?

— Нет. В этом и была моя проблема. Волк понял сразу, а я сопротивлялся. Мне не понравилось, что самое важное решение в моей жизни приняли без моего участия. Я привык сам выбирать, сам контролировать и заранее понимать, чем все закончится. С тобой не получалось ничего. Я злился на тебя, на себя, на зверя, на твой дом и даже на газонокосилку, хотя она вообще ни при чем. Но это не значит, что мои чувства ненастоящие. Волк только первым тебя узнал. Полюбил тебя я.

Она опустила взгляд.

Несколько секунд в кухне было тихо. Даже холодильник, с которым я ночью успел поссориться, молчал, словно тоже ждал продолжения.

— А для меня это что-то меняет? — спросила Виталина. — Я человек. У меня нет внутренней волчицы, которая посмотрит на тебя и сразу сообщит готовый ответ. Вдруг я вообще никогда не почувствую ничего похожего?

— Тогда ничего не изменится. Ты не обязана отвечать взаимностью. Истинность не делает тебя моей собственностью и не дает мне права требовать отношений. Если откажешься, я приму.

— Прямо так легко?

— Нет. Мне будет плохо. Волку тоже. Мы не перестанем хотеть быть рядом, и другую женщину так уже не воспримем. Но это будет моя проблема. Я не стану заставлять тебя, давить на связь или рассказывать, что ты обязана пожертвовать жизнью ради моего счастья.

— А дом?

Я не сразу понял, к чему она.

— Что дом?

— Проект. Если я тебя не выберу, ты снова решишь снести мой дом?

Вот где находился настоящий вопрос.

Не в волках, стаях или наследственности. Она хотела понять, не превращаю ли я свою любовь в очередной способ давления.

— Нет. Проект придется менять независимо от твоего решения. Я еще не знаю как, сколько потеряю и что скажут инвесторы, но твой дом я не трону. И это не плата за отношения. Ты ничего мне за это не должна.

Она внимательно смотрела, проверяя слова.

— Ночью ты сказал примерно то же самое. Между попытками снять брюки и сделать пятерых волчат, но сказал.

Я закрыл глаза.

— Можно мы больше никогда не будем вспоминать эту часть?

— Нет. Я собираюсь вспоминать ее каждый раз, когда ты начнешь изображать серьезного и страшного бизнесмена. Возможно, еще буду рассказывать нашим… — Она резко замолчала, видимо, сама услышав, как звучит фраза.

Я тоже услышал.

Виталина покраснела и сделала вид, что ничего не произошло.

Я решил не улыбаться. Очень хотелось, но инстинкт самосохранения еще работал.

— Значит, про истинную ты сказал правду, — продолжила она после небольшой паузы. — И про то, что любишь меня, тоже?

— Да.

— Даже сейчас? Трезвый, с больной головой и секатором в пределах моей руки?

— Особенно сейчас.

Она нахмурилась.

— Не говори красиво. Просто скажи нормально. Я всю ночь ждала, что утром ты проснешься и начнешь объяснять, что это был алкоголь, волк, помутнение, трудный день и вообще я все неправильно поняла. Мне не нужны новые признания. Я хочу понять, собираешься ты забирать старые или нет.

Вот оно.

Не злость. Не желание наказать меня. Страх, который она прятала за секатором, шутками и длинным списком разрушенного имущества.

Я поднялся медленно, чтобы не напугать ее резким движением, но ближе не подошел. Между нами осталось несколько шагов.

— Я был пьян и вел себя как идиот. Сел за руль, напугал тебя, разгромил дом, не слышал отказов и решил, что крыльцо подходит для зачатия волчат. За все это мне стыдно, и я сделаю все, чтобы подобное не повторилось. Но признание я назад не забираю. Я люблю тебя. Не потому, что так требует волк. Не потому, что ты истинная и мне положено. Я люблю тебя потому, что ты упрямая, злая, добрая, смешная, сильная и совершенно не умеешь принимать помощь, даже когда она тебе нужна. Потому что рядом с тобой я впервые за много лет не знаю заранее, что будет дальше. Это ужасно неудобно и странно.

Она слушала молча, крепко держа кружку обеими руками.

— Я не требую ответа сейчас, — продолжил я. — И завтра тоже. Можешь думать столько, сколько нужно. Можешь злиться, задавать вопросы, не верить мне, проверять каждое слово. Только не проси притвориться, что ничего не было. Вот этого я не смогу сделать.

— А свадьба и волчата?

— Свадьбу предлагаю пока не обсуждать. Волчат тем более. Особенно пятерых.

— Хорошо. Потому что прошлой ночью ты был настроен очень решительно и даже лез целоваться…

— Вита…

Она наконец улыбнулась.

— Все, молчу. До следующего раза, когда ты начнешь командовать.

Я потянулся за пиджаком, решив, что разговор закончен. В принципе, легко отделался. Меня не ударили, не кастрировали, даже дали таблетку от головы и не выгнали голым на улицу. Теперь оставалось вызвать водителя, найти мастера и каким-то образом пережить день, в течение которого воспоминания наверняка продолжат возвращаться.

Виталина встала и открыла дверь.

Я взял пиджак, сделал несколько шагов и остановился, когда она протянула мне веник.

— Ты куда собрался? Я дверь в кухню открыла, а не на свободу. Сначала убираешь осколки, только руками не хватай, потому что мне еще не хватало возиться с твоими порезами. Потом звонишь мастеру по шкафу. И только после этого можешь ехать домой страдать от похмелья и вспоминать, как называл меня сочной женщиной.

— Я прям так и сказал?

— Несколько раз. Еще сладкой. И сахарной косточкой. В общем, ночью тебя почему-то очень тянуло в продуктовую тематику.

Я взял веник.

Прихожая действительно выглядела так, будто здесь прошла небольшая война. Куртки валялись на полу, обувница лежала на боку, зонт торчал из-под нее в раскрытом виде, а из кухни тянулась белая дорожка сахара.

— С чего начать?

Виталина посмотрела на меня с выражением человека, который сильно сомневается, что перед ним взрослый мужчина, способный управлять строительной компанией.

— С сахара. Собираешь его совком и выбрасываешь. Не звонишь клининговой службе из десяти человек и не предлагаешь снести кухню целиком, потому что здесь все равно старый ремонт. Потом поднимешь обувницу. Если она развалится окончательно, тогда уже купишь новую. Обычную. Не итальянскую, не из красного дерева и без подсветки.

— Я понял.

— Ты ночью тоже много раз говорил, что понял, а потом опять снимал штаны.

Она поставила чайник и через несколько минут на краю стола появился крепкий чай.

— Спасибо.

— Не обольщайся. Мне просто неприятно смотреть, как ты умираешь возле моего холодильника.

Я начал собирать сахар. Виталина некоторое время стояла у стола, наблюдая за мной, потом занялась чашками и остатками завтрака. Теперь она не следила за каждым моим движением, но иногда все равно поглядывала, словно проверяла, не начнут ли снова появляться шерсть и хвост.

— Ты теперь всегда будешь ждать, что я превращусь? — спросил я.

Она немного подумала.

— Пока не знаю. Наверное, первое время да. Особенно если начнешь странно чесаться или рычать на бытовую технику. Мне надо привыкнуть. Нельзя просто выпить чай и сделать вид, что это мелочь.

— Я понимаю.

— Хорошо, что хотя бы сейчас понимаешь. И еще, Костя… Я не обещаю, что отвечу тебе так, как ты хочешь. Я вообще пока не знаю, что чувствую. Ты мне нравишься, хотя это очень раздражает. Но нравиться и сразу стать твоей парой — разные вещи. Мне нужно время, чтобы разобраться в тебе, в себе и во всем этом вашем волчьем хозяйстве.

Я выпрямился, опираясь на веник.

— Бери столько времени, сколько нужно.

— Без ограничения в неделю?

Я поморщился, поняв, что ночью, видимо, успел предложить и это.

— Без ограничения.

— Уже прогресс.

Виталина вышла в коридор.

Я еще несколько секунд стоял посреди разгромленной кухни, держа в одной руке веник, а в другой совок. Голова болела, впереди ждали разговоры с водителем, мастером, инвесторами и, возможно, стаей, если кто-нибудь узнает, что я раскрылся человеку.

Но Виталина меня не выгнала.

Она дала мне чай, веник и время.

Для начала этого было более чем достаточно.

Я посмотрел на секатор, оставленный на тумбочке, и невольно улыбнулся.

Слова о любви я забирать не собирался.