Глава 22

Катя. Я знала, что рано или поздно это произойдёт. Этот разговор был неизбежен. Громов стоял передо мной, широко расставив ноги, одна рука в кармане, на другой сидит Максим, совершенно потерявший интерес к окружающему миру. Ему было намного более интересно ковырять нашивку на кожанке, чем обращаться на что-то внимание… Челюсть Громова сжата так, что на скулах играли желваки. Взгляд пристальный… слишком пристальный. – Давай, Пушкина, выкладывай. Я сжала губы. – О чём ты? – О том, от чего тебя так трясёт. – Мне не о чем тебе рассказывать, – попыталась я увести тему, но Громов не купился. – Не гони, Катя, – его голос стал ниже, мягче, но от этого только хуже. – Я же вижу, что-то случилось. – Всё нормально, – ответила я слишком быстро. Громов всегда смотрел прямо, уверенно. А тут… я буквально чувствовала, как он давит взглядом. – У тебя на лице написано, что ни хрена не нормально, – спокойно сказал он. Я сглотнула. Секунды шли, но Громов не собирался отставать. – Мне… мне не хочется это обсуждать, – попыталась я увильнуть. – А мне не хочется выбивать из тебя слова, но, походу, придётся. – Женя, не надо… – Надо. Я сжала пальцы в кулак. Какого чёрта? Я не просила о помощи. привыкла справляться одна. Но стоило мне взглянуть в его глаза – спокойные, но требовательные, – и я поняла, что не отверчусь. – Это… Светлов, – выдавила я, наконец. Громов даже не удивился. – Что он сделал? – Угрожал. – Конкретнее, – он шагнул ближе, и меня ударило током. – Он сказал, что если я не уйду от тебя, то у меня будут проблемы. Громов скептически хмыкнул. – Он и раньше не особо адекватным был, но шантаж – это уже новый уровень. Я кивнула, но внутри что-то дрожало. – Это не всё… – тихо сказала я. Громов напрягся. – Катя, говори уже. Я замерла на секунду. Ему можно доверять? Чёрт, но ведь можно же, да? Максим тянется к нему, он помогает мне, защищает… Ну пока не отсутствует… кстати, узнать бы, где он был… Но потом перед глазами встаёт другая картина: Светлов, ухмыляющийся, самодовольный, уверенный, что Громов не задержится в нашей жизни. Слишком болезненная мысль. – Потом мне позвонил… кто-то. Голос незнакомый, с акцентом. Он сказал: «Ты же не хочешь, чтобы твой сын остался без мамы, верно?» Тишина. Лицо Громова потемнело. Он медленно, очень медленно сжал челюсть, а затем поднял взгляд на меня. – Ты уверена, что это не Светлов? – Не знаю… но… – Но? – Он выглядел слишком… довольным. Как будто знал, что я получу этот звонок. Громов выдохнул и провёл рукой по лицу. – Вот сука. Я вздрогнула от резкости его голоса. – Ты… что ты теперь собираешься делать? Он медленно посмотрел на меня. – Оставаться рядом. – Что? – Ты меня услышала. Теперь ты не одна, Пушкина. Я закусила губу. – Женя… – Нет. Не пытайся меня сейчас уговорить свалить и оставить вас в покое. – Но… – Всё. Больше никаких «но». Он смотрел на меня так, будто даже намёка на протест не потерпит. А я… Я всё ещё не понимала, можно ли ему верить. Вдруг он передумает? Вдруг, когда поймёт, насколько тяжело быть отцом, он уйдёт? Как тогда объяснить это Максиму? Сын уже висел у Громова на руках, схватившись за его плечи. – Дядя Женя! – Чё, мелкий? – ухмыльнулся тот. – А ты завтра тоже будешь? Громов усмехнулся и кивнул. – Конечно. Максим просиял. А я не могла отвести взгляд. Громов держал его так… легко. Как будто не впервые. Как будто… так и надо. Я сглотнула. – Всё, маленький террорист, слезай, – я попыталась забрать сына, но Громов только усмехнулся. – Да ладно, Пушкина, он весит-то, как котёнок. – Женя, он не котёнок! – Я в курсе, – ухмыльнулся он. Максим смеялся. А я… я просто не знала, что чувствовать. Чёрт. Ещё недавно я убеждала себя, что всё это ненадолго. А теперь мой сын смотрит на него, как на супергероя. – Ладно, пошли. – Куда? – Провожу вас до дома. – Женя, не надо… Он только усмехнулся. – Угу, конечно. Пошли. Я больше не спорила. Мы шли медленно, Максим держал нас обоих за руки, а у меня внутри буря. Около подъезда Громов вдруг остановился. – Катя… Я повернулась, но он не дал мне шанса сказать ни слова. Тёплый палец прошёлся по моей щеке, а потом заправил локон за ушко. Такое, казалось бы, простое действие, вызвало во мне целое извержение всевозможных эмоций… – Не вздумай снова тащить всё на себе, Пушкина. Я замерла. Он смотрел так, будто видел меня насквозь. Я забыла, как дышать. А потом он улыбнулся – широко, с вызовом, с обещанием. – До завтра. Я не смогла выдавить ни слова, пока он не развернулся и не ушёл. Я смотрела ему в спину и вдруг поняла… Я пропала.