Глава 10

– Солнышко, ну давай, ну, пожалуйста… Это не больно, я же тебе говорила… Максим упрямо хмурится, всем своим видом показывая, что тащить его в кабинет физиотерапии – это преступление против его свободы. – Мам, ну я не хочу-у-у! Там плохо пахнет! Я сжимаю губы, выдохнув сквозь зубы. Господи, дай мне терпения. Я и так не спала толком, а тут ещё этот цирк с убеждением моего собственного ребёнка, что он не умирает, а всего лишь лечится. – Максим, не капризничай, – я устало смотрю на него, пытаясь вложить в голос твёрдость, но понимаю, что никакого эффекта это не даёт. И тут за моей спиной раздаётся мерзкий голос. – Ну и в кого же он такой невоспитанный? Светлов. Разумеется. Куда же без его ценного мнения… Так и хочется наорать, но привлекать к себе внимание совершенно не в моих планах. Увязался за мной на мою голову, а теперь еще и критикует. Гад ползучий! Я медленно поворачиваю голову и сталкиваюсь с его самодовольной ухмылкой. В идеально сидящем костюме, с дорогими запонками, стоящий в этом коридоре, будто ему здесь место. Санитайзер в руках, как личное оружие от бедности и микробов. Я сжимаю кулаки, но прежде чем успеваю что-то сказать, рядом появляется он. Громов. Высокий, в своём вечном халате, с пронзительным взглядом, в котором скользит развесёлый интерес. – Тебе бы костюм химзащиты, приятель, – лениво произносит он, глядя на Сергея с насмешкой. Я дёргаюсь. Максим вскидывает голову и… улыбается. Смотрит на Громова широко, светло, с какой-то искренней радостью. Только вот перед Светловым его лицо было другим. Злое, недовольное, напряжённое. Я чувствую, как у меня сдавливает горло. Громов замечает этот контраст. И я знаю, что он замечает. Он слишком проницателен. Он слишком быстро улавливает детали. Он слишком точно понимает, куда надо копать. Чёрт. Я не готова. Я не готова к тому, что он догадывается. Его глаза. Он смотрит на Максима иначе. Он смотрит на него слишком внимательно. Я ощущаю, как что-то внутри начинает крошиться. А вдруг… он поймёт? А вдруг увидит? Этого нельзя допустить. Я разрываю зрительный контакт и быстро отворачиваюсь. Но он не отворачивается. Я это чувствую. Когда он берёт Максима на руки, легко, без усилий, мальчишка обхватывает его за шею, и мой желудок опускается в пятки. Хотя бы помог свалить от Светлова… Их перепалка была забавной, но я-то знаю, чем это аукнется лично мне. Светлов же не даст мне спокойно до дома добраться! В любом случае пристанет, что этот врач клинья ко мне подбивает… – Ну, Макс, слушай сюда, – поставив сына около кабинета физиотерапии на ноги, говорит Громов. Его голос мягкий, уверенный. – Без самодеятельности. Ты заходишь, ждёшь маму, не сбегаешь. Всё понял? Максим, этот маленький беглец, кивает. С заговорщицким лицом. Как будто у них есть общий секрет. Катастрофа. Я смотрю на них и не могу дышать. Они даже стоят одинаково! Я резко поворачиваюсь и вжимаюсь в перила, пока не начался приступ паники. – А кто отец Максима? – вопрос, который выбивает весь кислород из легких. Я задыхаюсь. Мир сужается до точки. Я знаю, что он догадывается. Я вижу это по его глазам. Он спрашивает просто так? Нет. Нет. Этот человек не задаёт вопросов просто так. А может… может мне просто кажется? – Эм… – мой голос звучит убого. Я пытаюсь собрать мысли, но они рассыпаются в труху. Он не должен знать. А если узнает? Что он сделает? Будет орать? Спрашивать, как я могла? А если он захочет забрать Максима? Нет. Нет! Я не позволю. – Ладно, – вдруг произносит он, отступая. – А этот твой бывший… Он всегда был таким? Я вздрагиваю. Этот вопрос легче, но я всё ещё не могу дышать. Почему он так точно бьёт в уязвимые точки? Я сбиваюсь, путаюсь, а потом, говорю всё, как есть, избегая истории, которую рассказывала ему в ту ночь… Маловероятно, конечно, что он вообще ее запомнил, но рисковать не хочется. Я вываливаю на него весь этот ад. Про преследования. Про попытки Сергея вернуть меня, избегая причины нашего развода. Про его давление. Про то, как он не отпускает. И когда я заканчиваю, Громов смотрит на меня… иначе. – Ты серьёзно? Я нервно смеюсь. – Да. Он молчит. Я вижу, что он злится. Что он готов пойти и выбить из Светлова всю его самодовольство. Но я не этого хочу. Я не хочу ещё одной войны. Я слишком устала. И вдруг он произносит: – Давай я помогу. Я замираю. Я даже не сразу понимаю, что он сказал. Он предлагает помощь. Он… Он хочет помочь мне. Почему? Я не могу этого принять. Я не могу его пустить в нашу жизнь. Это опасно. Это опасно для всех. – Нет, – мой голос еле слышен. Он смотрит на меня. Я вижу, как он напрягается. – Почему? – его голос тихий, но в нём глухая злость. – Это… Это не твоё дело, – я едва слышу собственные слова. – Моя жизнь, моя проблема. – Катя… – Спасибо за помощь сегодня и вчера… И вообще. Но впредь попрошу не вмешиваться! Я вижу, как он сжимает челюсти. Как его ноздри раздуваются от злости. Как он медленно кивает. И уходит. Просто разворачивается и уходит. Я остаюсь одна. Я не сразу понимаю, что сажусь на пол. Просто опускаюсь, прижавшись к стене, и смотрю в пустоту. Смотрю на дверь, из которой пока еще не вышел мой сын… наш сын! Но мысли только о Громове. Пусть лучше так. Пусть лучше он уйдёт, чем догадается. Потому что если он поймёт… Если узнает… Я не готова. Я не готова снова начинать войну. Я слишком устала.