Глава 12. Пульс этого лета

Марк

Дурацкое утро, безумно счастливое, с улыбкой на губах. Утро, когда Ника стала ближе, когда Марк почти смог ее понять, но дамокловым мечом над головой висит трагедия, о которой девушка не знает. Скрыть смерть подруги от нее подло, но об этом просил Валерий Иванович. Как только Ника обо всем узнает, химия между ними разрушится. Ника снова превратится в стерву, а он в охранника, цель которого не отпускать ее домой хотя бы до завтра.

Но сейчас девушка болтает без умолку о каких-то мелочах, а Марк снова и снова ловит себя на том, что теряет нить разговора потому, что не любит врать, а между ними с Никой есть ложь, отвратительным черным пятном расползающаяся на хрупкой симпатии. На подходе к дому, Марк решает, что расскажет правду, потому что молчать еще более подло. Подло позволять ей смеяться тогда, когда он знает тайну, которая заставит ее плакать. Он уже готов все рассказать, но Ника зевает в холле и спрашивает.

– Можно я посплю? Ты не будешь против? Я после моря всегда дико хочу спать.

– Конечно, – улыбается Марк, как можно более мягко и беззаботно. – Это же твой дом.

– Посплю в твоей комнате, – уточняет она, и член в штанах начинает медленно подниматься. Ему нравится Ника в кровати.

– Спи, конечно.

– А что будешь делать ты? – уточняет она. Это не приглашение, это действительно просто интерес.

– Иногда самое приятное времяпровождение – безделье.

– Да, я тоже такое люблю, – признается она. – Если будет скучно… – Ника лукаво улыбается. – Приходи меня будить…

Марк лишь с усмешкой качает головой, не показывая насколько соблазнительно ее предложение. Сегодня он бы воспользовался этим приглашением. Сегодня нет сомнений, но есть ложь. Мерзкая ложь. Нельзя сначала трахнуть девушку, а потом сообщить о том, что очередную ее подругу убили. Поэтому Марк ограничивается улыбкой, а Ника скрывается наверху.

Парень выдыхает, чувствуя, как жаркое возбуждение бьется в висках. Как пульсирует кровь в затвердевшем члене. Матерится и достает из холодильника виски. И наплевать на то, какой температуры должен быть напиток. Марк не эстет. Алкоголь должен быть холодным и точка, особенно в жару, особенно если пожар в душе. Находит в шкафчике подходящий бокал и, плеснув себе на два пальца алкоголя, выходит на террасу, где висит гамак. Заваливается туда с бокалом и закуривает. Это мог быть лучший день, если бы с утра он не сделал глупость и не включил долбанный телефон. Тогда, возможно, сейчас бы с ним в этом гамаке валялась Ника. Такая податливая, разомлевшая на солнышке.

Впрочем, если бы он не включил телефон, скорее всего, тут бы был Самбурский в истерике. То есть закончиться хорошо у этого дня нет ни единого шанса.

Ника

Не знаю, зачем вообще включила этот долбанный телефон, когда проснулась. Могла бы ведь этого не делать, могла бы закинуть его дальше на тумбочку и спуститься вниз, но дурацкая зависимость от соцсетей заставила меня нажать чертову кнопку. Одно нажатие, и я оказалась погружена в кошмар. Сотни слезных постов и черных ленточек поверх фотографии Дашки. Моей Дашки. Пока я целовалась с Марком в воде, пока грезила о нем ночью, пока позволяла мазать себя маслом, моя Дашка уже была мертва. А я даже об этом не знала.

Именно поэтому она не ответила на мой звонок вчера, когда я хотела попросить ключи от дачи. Она не дрыхла после вечеринки, она уже умерла и лежала где-то с розой, как и Лиза. Ее нашли вчера вечером, пока я заставляла Марка пить коньяк, а похороны будут только завтра во второй половине дня. Я жила, влюблялась и мечтала о первом сексе, пока моя подруга лежала где-то в темноте, убитая долбанным отморозком. Он увел ее, пока я кончала в руках Марка у стены клуба. Какая же я долбанная дура.

Внезапно все становится на свои места. Задумчивая мрачность Марка, его тяжелый тревожный взгляд вместе с подкупающе мягким поведением. Он что, отвлекал меня? Был не настолько сволочью, чтобы трахнуть, но достаточно мил, чтобы я не вспомнила про телефон до пяти вечера. А папа? Неужели, не мог позвонить мне? Ведь Марку же сказал или это я надумываю? И причина мрачности моего охранника в чем-то другом. Устав гадать, набираю папин номер, и после длинной череды гудков он берет трубку.

– Как ты мог?… – шепчу я, захлебываясь слезами. – Как ты мог мне не сказать?…

– Ника, – вздыхает он и долго просит прощения. Объясняет, почему не хочет, чтобы я возвращалась, по крайней мере, сегодня. Рассказывает о том, что защищает меня, но я не хочу слушать, меня душат слезы отчаяния. Из-за того, что папа сказал не мне, а Марку, и велел соврать; из-за того, что Марк послушался и играл моими чувствами. Из-за того, что Дашки больше нет, а в нашу последнюю встречу я так и не нашла время просто с ней поговорить. Мне так плохо и я так зла, что сбегаю с рыданиями в холл, объединенный с кухней, и буквально кидаюсь на Марка с кулаками.

– Как ты мог улыбаться все утро, зная, что Дашка мертва?! – кричу я и со всей силы луплю его в грудь, а он стоит, словно нерушимая скала, молчит и не мешает вымещать на себе злость. Я ударяю его сильнее, а когда замахиваюсь, чтобы влепить пощечину, рукой с немного согнутыми пальцами, намереваясь оставить на нем еще парочку шрамов, Марк делает то, чего я подсознательно жду с самого начала, перехватывает мои руки и медленно и плавно, невзирая на вопли, двигает меня к стене. Останавливается только, когда я врезаюсь в нее лопатками.

– А что бы изменилось? – уточняет он, поднимает мои руки над головой и прижимает к стене, не выпуская из захвата. Голос тихий, ровный. Он действует на меня, как ушат холодной воды.

– А? – Я вздрагиваю.

– Я спрашиваю, что бы изменилось, если бы я сказал с утра? Ты же знаешь, домой нам сегодня нельзя. Твой отец не хочет разговора с полицией. По крайней мере, пока. Мы вернемся завтра к похоронам. У тебя было, по крайней мере, нормальное утро. Ты хотела лишить себя и этого?

– Я ненавижу тебя! – кричу я, пытаясь вырваться из его стальной хватки, но это бесполезно. Когда не в силах освободить руки, я начинаю пинаться, он просто делает шаг вперед и вдавливает в стену своим торсом. Я стою неудобно и, чтобы удержать равновесие, приходится закинуть ногу ему на бедро. А еще это моя маленькая извращенная месть. Я с удовольствием вижу, как дергается кадык Марка от судорожного сглатывания, а зеленые глаза темнеют. В такой позе я чувствую его всего, и горячее возбуждение в том числе.

– Ненавижу, – всхлипываю я. – Сегодня утром…. Ты просто отвлекал меня. Так ведь? Поэтому ты…

– Что я? – спрашивает он, все также удерживая мои руки и прижимая к стене всем своим телом. – Что я опять сделал не так, Ника?

– Ты врал, ты играл моими чувствами…

– Твоими чувствами? – нехорошо усмехается он и смотрит мне прямо в глаза. – Мне кажется, играешь только ты.

– Ненавижу, – снова кричу я, жалея, что не могу стереть с его лица эту холодную усмешку.

– Ты врешь, – припечатывает он и жадно целует, оборвав меня на полуслове.

Я думала, так бывает только в кино. Дрожащие колени, глухо бухающее в ушах сердце и желание на грани отчаяния. Когда душат слезы, и в поцелуй ныряешь, как в спасательный круг. Когда чужие губы могут заставить хотя бы на секунду вырваться из горькой, утягивающей в пропасть лавины отчаяния. Я ловлю каждый его вдох. Марк прикусывает мою нижнюю губу, заставляя прогнуться в спине в попытке быть ближе, и когда чувствует, что я сдалась, отпускает мои руки и подхватывает под ягодицы. Наверное, я могу впиться ногтями ему в шею, сделать больно, чтобы унять собственную боль, отчаяние и разочарование, но тогда все закончится. Он опять отступит и оставит меня в одиночестве и на грани падения в бездну. Поэтому я обнимаю его и целую в ответ, переплетаясь языком с металлическим шариком с его. Нежно скольжу у него во рту теплым металлом, и ловлю хриплый стон, который предназначен мне.

Мы снова сплетаемся языками сильнее и жестче, и не прекращаем жадный поцелуй, даже когда в легких заканчивается воздух. Мои соски настолько болезненно чувствительные, что я готова стонать только от того, как они через тонкую ткань двух маек трутся по его груди. Горячие ладони Марка, которые чувствую у себя на бедрах, под кромкой слишком коротких шорт, кажется, прожгут дыру в коже. Я не хочу, чтобы этот миг закончился, не могу позволить Марку отстраниться потому, что знаю: тогда меня опять накроет отчаяние.

Наш поцелуй пахнет солнцем и, удивительно, виски. Он что пил? Целую глубже, пробую на вкус, а он поддразнивает меня в ответ, проводит горячим языком по верхней губе и шепчет: «просто охренительная»; одна эта фраза сносит крышу, и я плавлюсь в его руках.

Его губы такие сладкие и терпкие. Как бы я не пыталась перехватить инициативу в этом поцелуе, ведет неизменно он: подавляет, заставляет выгибаться, стонать и послушно позволять ласкать себя языком. И отстраняется первым именно он, чтобы оставить меня раздавленную и опустошенную у стены. Кажется, меня снова бросили. Предали, и этот поцелуй лишь для того, чтобы меня заткнуть, чтобы прекратить истерику, а сейчас Марк снова отдалился и мне опять одиноко. Он даже с поцелуями, словно просто делает свою работу – дает то, что сейчас нужно мне, чтобы выжить. Не больше.

Я не могу шевелиться, не могу отойти от стены, вообще двинуться с места. По лицу текут слезы, и я наблюдаю за тем, как Марк подходит к холодильнику, достает початую бутылку виски, из которой отпито совсем немного, и наливает янтарную жидкость в два бокала. Один протягивает мне.

– Держи.

Ни слова, ни жеста, ни намека на то, что буквально секунду назад мы сгорали в объятиях друг друга.

– Думала, ты не пьешь, – срывающимся от слез голосом говорю я.

– Не пью просто так.

– А сегодня не просто так?

– Нет. Пей, Ника, – велит он.

– Не боишься потерять контроль? – хмыкаю я, но получаю ответ, от которого по мне снова разливается жар.

– Сегодня нет.

Марк отступает в сторону и садится в кресло, стоящее возле журнального столика в центре холла. Я на негнущихся ногах подхожу к нему и присаживаюсь на диванчик рядом.

– Я хотел тебе сказать, Ника, – признается он после долгой паузы. – Не люблю врать.

– Почему не сказал?

– С утра твой отец только позвонил, мне нужно было подумать. Его просьба против моего личного мнения…

– А потом?

– А потом было море…планировал рассказать, когда вернемся домой, но ты пошла спать… скажи, ты бы уснула, если бы узнала?

– Нет. – Я мотаю головой и залпом допиваю виски. Марк отставляет свой бокал, идет за бутылкой, по дороге прихватывает фрукты. Все это сгружает на журнальный столик. И снова наполняет бокалы и себе и мне.

– Мы сегодня напьемся?

– Сомневаюсь, – отвечает он. – Я взял всего одну бутылку. Ни тебе, ни мне не хватит, чтобы напиться в хлам.

– Жаль… – вздыхаю и тут же уточняю, не поднимая на Марка глаз. – А чтобы потерять контроль?

– Чтобы потерять контроль, иногда достаточно просто тебя. Никакой алкоголь не нужен, – признается Марк, а я усмехаюсь.

– Почему же до этого момента ты не терял? Ни разу.

– С каждым днем мне это удается все сложнее и сложнее.

– Это хорошо. – Я разглядываю Марка из-под опущенных ресниц и, медленно поднявшись с дивана, пересаживаюсь к нему на колени. Обнимаю бедра бедрами, и усаживаюсь сверху лицом к лицу. – Не прогоняй меня, – прошу тихо в винные губы. – Только не сегодня.

– Не прогоню, – отвечает он и глотает из широкого бокала, прежде чем положить тяжелую руку мне на затылок и прижать к себе, целуя на этот раз медленно и со вкусом. Тягуче-нежно и безумно сладко. С терпким ароматом виски и сигаретного дыма.

Я отдаюсь во власть этого порочного касания губ, пахнущего алкоголем языка, и наслаждаюсь каждым мигом, неторопливым и тягучим. Я знаю, сегодня он не оставит меня одну и не сможет сказать «нет». Я знаю, что еще порыдаю вдоволь по подруге, которой уделяла слишком мало внимания в последнее время, я еще порыдаю над ней, но сегодня мне так больно, что я не могу дышать, если мне не помогают его поцелуи. Сильнее сжимаю бедра и мягко трусь о солидную выпуклость на его шортах, Марк хрипло стонет мне в рот, прикусывает губы, а его рука сильнее сжимает мой затылок; я прижимаюсь к нему плотнее и радуюсь, что не надела лифчик под майку, грудь тяжелая и соски окаменели.

Когда он отбирает у меня бокал и отставляет куда-то в сторону, я не сопротивляюсь. Я уже пьяна. От его губ, сильных рук и предвкушения. Он не оттолкнет меня сегодня, не посмеет, и я не позволю. Он просто не может быть таким жестоким.

– Ты просто не представляешь, насколько красива, – шепчет он, обнимает меня за бедра и притягивает чуть выше, чтобы обхватить горячими губами мой затвердевший сосок через ткань майки. Это изысканная пытка. Влажный, горячий язык обрисовывает ореол соска. Марк слегка посасывает, заставляя меня изогнуться и качнуть сильнее бедрами. Руки поглаживают мои ягодицы, очерчивая кромку коротких шорт.

Я просто не могу терпеть. Провожу руками по его груди, комкаю майку, испытывая желание дотронуться до его кожи, и злюсь, потому что делать это неудобно.

Немного отталкиваю Марка от себя и ловлю полыхающий взгляд, в котором на миг мелькает разочарование и боль. Ты думаешь, я тебя пошлю? Э нет, сегодня ты мой. Весь целиком и полностью. Пока парень не опомнился, стаскиваю через голову свою майку, оставшись в одних коротких джинсовых шортах, и берусь за край его футболки, показывая, что хочу.

Он освобождается от нее одним рывком, и я, блаженно щурясь, прижимаюсь к теплому гладкому торсу, трусь об него сосками и прикусываю пахнущую морским ветром кожу у основания шеи. Хочется оставить отпечаток своих зубов, как клеймо – ты мой. Но тогда Марк снова напялит свою дурацкую водолазку. Я не хочу этого, поэтому прикусываю нежно и тут же провожу языком с теплым металлическим шариком. Мужская рука собирает в горсть мои волосы и тянет назад, заставляя выгнуть шею и запрокинуть голову для поцелуя.

Чувствую губы на ключицах и вверх по бьющейся вене, трусь сосками о светлые волоски на его груди; кажется, градус желания вырос до такой степени, что я готова кончить только от того, как нежно и настойчиво он оттягивает мои волосы назад.

Между ног пожар, и я все сильнее трусь о его выпирающую ширинку, зажмуриваясь от подкатывающих волн наслаждения.

– Меня бесят твои шорты, – признается он, в очередной раз дернув за джинсу. Я усмехаюсь, соскальзываю с его колен, чтобы повернуться спиной и, медленно дразня, снять шорты. Под ними на мне белые кружевные стринги. Микроскопические и провокационные.

Слышу за спиной хриплый выдох и хочу развернуться, но Марк не дает. Притягивает меня к себе спиной и усаживает сверху. Теперь я почти обнаженная в его руках.

– Невероятная, – говорит он и накрывает одной рукой мою грудь, а другой медленно ведет по животу к кружеву трусиков.

Дыхание такое сильное, что вырывается с хрипом из легких, я суматошно еложу бедрами, мечтая о том, чтобы его пальцы наконец-то дотронулись до сосредоточения желания. Но он медленно и нежно целует в шею, перекатывает между пальцами сосок, рождая болезненно сладостные ощущения, а потом неторопливо проводит по кружеву вниз и задерживает там пальцы.

– Ты уже такая мокрая, – шепчет мне в ухо, заставляя вспыхнуть. – Невероятно мокрая, – повторяет он, надавливая на клитор через кружево, и я выгибаюсь дугой под его пальцами, предвкушая скорую разрядку. Марк, кажется, все понимает и тихо смеется мне в шею, убирая на секунду свою руку и позволяя мне перевести дух. А потом пытка возобновляется, только на сей раз, он отводит кружево в сторону и разводит пальцами мои влажные складки. Скользит медленно, большим пальцем выписывая круги вокруг клитора, заставляя меня вздрагивать всем телом, и шептать его имя.

Я сдерживаюсь изо всех сил, шарю руками по его бедрам и сильнее вжимаюсь ягодицами в горячий пульсирующий член. Но Марк удерживает меня. Одной рукой массирует сосок, а другой медленно скользит по клитору вверх-вниз. Чуть наращивает темп, и когда мое дыхание срывается, жарко шепчет на ухо.

– Давай, Ника, полетай со мной.

Это как спусковой крючок для накрывшего меня оргазма, я выгибаюсь в его руках и, кажется, кричу, содрогаясь всем телом. Мир разлетается на осколки. Тепло расползается между ног все выше к животу, а движения его пальцев становятся более резкими, смелыми. Он словно подталкивает меня к краю, за которым находится бездна, куда я улетаю, выкрикивая его имя, а потом обмякаю в объятиях, сумев только прошептать.

– Если ты меня сегодня опять продинамишь, я тебя урою.

– Нет, Ника, – шепчет он проникновенно, и в его голосе я слышу рычащие, собственнические нотки. – Сегодня хорошо будет не только тебе.

– Обещаешь? – спрашиваю я, повернувшись, а вместо ответа получаю глубокий поцелуй. Марк переворачивает меня дрожащую и прижимает к себе ближе. Медленно ведет горячими руками по спине и не перестает целовать. Усаживает сверху и, подхватив под ягодицы, поднимается.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, устроив голову у него на плече.

– В кровать, конечно, – усмехается он и уверенно направляется в сторону второго этажа.