Глава 22

Я ошарашенно уставилась на него, а Генри продолжал.

— Я готов уступить Джеймсу свой корабль, свое состояние. Свою жизнь, наконец. Но ты — моя.

Взгляд его потемнел, точно море перед штормом, и в голос прорвалась сдерживаемая до поры ярость. Казалось, еще немного — и разразится буря, куда там той, которую мы только что пережили! Я попятилась, но рука Генри все еще держала меня за плечо.

Я не понимала, что так вывело его из себя, и даже не пыталась понять. Бесполезно: всю свою жизнь я пыталась угадать, что на уме у отца, братьев — мужчин, от которых зависела моя жизнь. Угадать и угодить. Утишить гнев, отказаться от желаний, смириться.

Чтобы, оказавшись перед лицом неминуемой смерти, понять — я и не жила толком.

Нет, хватит с меня! Если меня сметет этой бурей — так тому и быть. Но я не стану гадать, чем вызвала гнев Генри, зная, что на самом деле не виновата. «Не понимаю, зачем ты пытаешься вылепить из себя кроткую овечку», — не его ли слова?

Я заставила себя выпрямить плечи.

— Я ваша пленница, капитан, это правда. Пленница, на которой вы можете безнаказанно сорвать злость. Но я не ваша вещь.

Он вздрогнул, будто я его ударила. Разжал руку, отступая.

— Значит, нет?

— Не понимаю, — растерялась я. — Ты ведь ни о чем не спрашивал.

Я в самом деле ничего не понимала, потому что с таким же лицом он разворачивался когда-то к двери, чтобы через мгновение деланно-небрежным тоном спросить — «шпага или пистолет?». Но сейчас-то поединок ему не грозит.

— Что ж, есть способ куда доходчивей чем слова. — Он резко выдохнул. — И у тебя хватит духа быть честной.

Он придвинулся так, что между нашими телами остались, наверное, доли дюйма, но все же не касаясь. И склонился к моим губам.

Этот поцелуй вовсе не походил на предыдущие — не было в нем напористой жажды, а лишь тихая ласка. Руки Генри замерли совсем рядом с моей талией — так, что я чувствовала их тепло — и все же не дотрагиваясь. Словно он оставлял мне возможность отодвинуться, отступить, уйти.

Или потянуться навстречу, положив ладони на его грудь. Прижаться всем телом, и целовать в ответ — так же неторопливо и ласково, потому что некуда больше нам торопиться, и ничего не осталось в мире, кроме тепла его губ и рук, наконец обнявших меня, кроме стука его сердца под моей ладонью.

— Ты не пленница, Белла, — выдохнул Генри. — Ты сокровище.

Он взял мое лицо в ладони, поцеловал ресницы, кончик носа, уголки губ.

— Мое сокровище. Моя Белла…

Мои руки словно сами собой пробрались в ворот его рубахи, чтобы ощутить не ткань, а живое тепло. Генри заглянул мне в глаза, потянул косынку, прикрывающую вырез моего платья. Я не отвела взгляд, взявшись за пуговицу его жилета. Застежка не поддавалась — пальцы дрожали, но не от страха — от предвкушения.

Опустился на пол шелковый газ косынки, Генри коснулся губами моей шеи — я запрокинула голову, подставляясь под ласки, но он вдруг резко выпрямился.

Я вздрогнула, оборачиваясь к двери.

— Нет, в этот раз нам никто не помешает, — сказал он.

Массивный стол проскрежетал ножками по полу, подперев дверь. Я хихикнула.

— Вот так, — Генри снова притянул меня к себе. — Надо было сбегать раньше.

— Я не собираюсь бежать, — шепнула я, снова потянувшись к его губам, а когда отстранилась, хватая ртом воздух, колени уже не держали.

Словно почуяв это, Генри подхватил меня под бедра, подняв, и я обвила ногами его талию, про себя костеря юбки. И корсет. И все остальное, включая несколько дюжин булавок, скреплявших платье. Хотелось, чтобы между нами вовсе не осталось преград. Как в тот миг, когда я сидела у него на коленях совершенно без ничего — и сейчас это воспоминание обожгло не стыдом, но желанием, ноющей пустотой между бедер, которую мог заполнить только он.

Несколько шагов до кровати — бессчетное количество поцелуев везде, куда я могла дотянуться. Генри устроил меня у себя на коленях, начал выбирать булавки из платья, пока я возилась с пуговицами его жилета — длинным-длинным рядом пуговок на петлях. Я сдалась на середине, в конце концов, до сих пор мне не доводилось управляться с пуговицами, как и раздевать мужчин. Бросив застежку, провела пальцами по бровям Генри, коснулась скул, забралась в волосы, покрывая поцелуями его лицо, шею, ямочку между ключицами в вырезе рубахи.

Зашуршало платье, опускаясь на пол. Я разочарованно застонала, когда Генри ссадил меня с колен, и тут же, охнув, прикрыла рот ладонью. Не хватало еще, чтобы весь корабль слышал, чем мы тут…

— Не бойся. — Он легонько подтолкнул меня, разворачивая. Занялся шнуровкой корсета. — На спальне — купол тишины.

Его прикосновения сейчас почти не ощущались, лишь по тому, как шуршали тесемки да слабел корсет, становилось понятно, что происходит, но это беспомощное ожидание распаляло еще сильнее. И когда Генри, отбросив корсет, снова развернул меня и припал губами к груди сквозь ткань сорочки, я не сдержала стон.

— Вот так, — мурлыкнул Генри, прихватывая чувствительное место. — Не сдерживайся.

Какое там «сдерживайся» — на ногах бы устоять! Я вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, пока Генри споро распутывал завязки моих юбок одну за другой. Опустился на пол пышный ворох ткани, руки Генри пробрались под мою сорочку, оглаживая бедра.

— Сними, — шепнула я, спуская с его плеч камзол. — Я тоже хочу тебя трогать.

Он рассмеялся, негромко и совсем не обидно, но вместо того, чтобы раздеться самому, нырнул под подол моей сорочки, покрывая поцелуями живот. Пальцы его скользнули между моих ног, нащупали точку, прикосновение к которой оказалось таким острым, что я всхлипнула и подалась ему навстречу, но ладонь Генри легла мне на живот, останавливая. Я сжала в кулаках ткань камзола на его плечах, перестав понимать, каким чудом держусь на ногах, перестав чувствовать что-то, кроме прикосновений. Руки Генри то усиливали напор, то ослабляли. И снова возвращались — чтобы за миг до того, как наслаждение накрыло меня, Генри отстранился и начал расстегивать пуговицы своего жилета.

Я всхлипнула.

— Генри, пожалуйста… — Слов не хватало — желание затопило разум, пробегало мелкой дрожью по телу.

Он избавился от одежды в несколько движений.

— Иди сюда, моя хорошая…

Генри усадил меня к себе на колени, придержал, помогая устроиться как надо. Я замерла, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. Он притянул меня за затылок, целуя, я прильнула к нему всем телом, вжимаясь там, где сейчас сосредоточилось мое вожделение. Руки Генри подтолкнули меня, подсказывая, что делать, я качнулась, подчиняясь им, еще и еще, а потом ритм подхватил меня, понес за собой, срывая стоны с моих губ, пока наслаждение не разлилось по телу, вырываясь с криком.

Я замерла, обмякнув, прислонилась лбом ко лбу Генри, переводя дыхание, но его руки снова подтолкнули меня — нетерпеливо, настойчиво, и сам он толкнулся снизу, чтобы через несколько движений стиснуть мои бедра, насаживая на себя, и запульсировать внутри.

Не знаю, сколько мы пролежали, нежась в объятьях друг друга, прежде чем на спинку кровати не слетел серебристый ворон.

— Капитан, близится полдень, — сказал он голосом лорда Джеймса прежде, чем исчезнуть.

Генри выругался. Я отодвинулась, стараясь не показывать сожаление. Не хотелось от него отрываться.

— Лежи, — он притянул меня, пристроил мою голову у себя на плече. Сложил ладони, между которыми свилась серебристая перепелка. Удивленно хмыкнул, прежде чем погладить птичку по перьям[1].

— Я занят. И поскольку астролябией с легкостью воспользуется любой образованный человек, предоставляю тебе возможность щегольнуть образованностью и определить, где мы находимся. Она на столе, стол подпирает дверь. Отодвинешь. И передашь боцману курс.

Перепелка выпорхнула в окно. Генри запрокинул голову, покосившись на дверь спальни, та захлопнулась.

— Вот так. — Он довольно улыбнулся, обнимая меня. — Заблокировал. Так на чем мы там остановились?

Его губы накрыли мои, и все вопросы мигом вылетели у меня из головы.

Спустя долгое-долгое время, когда мы снова лежали обнявшись, Генри сказал:

— Ни о чем не беспокойся. Как только мы доберемся до Дваргона, я договорюсь с преподобным Дёллингером, и мы поженимся.

Наверное, надо было радоваться, но я так оторопела, что выпалила.

— А меня кто спросил?

Не сказать, чтобы меня устраивала роль любовницы пиратского капитана. Но думать о каких-либо обетах не хотелось. Да, сравнивать Генри с Джеком, хоть и про себя, значило оскорбить капитана. И все же любые обещания меня сейчас скорее пугали, чем успокаивали.

Генри ухмыльнулся.

— Ну, знаешь, преклонять колено, испрашивая руки дамы, тряся м… В смысле, сверкая голым задом несколько странно. Но если ты настаиваешь… — Он начал садиться.

— Не надо. — Я притянула его обратно на постель и тут же выпустила. Обхватила себя руками. — Значит, я все-таки твоя пленница?

— Погоди, — Генри приподнялся на локте, брови его сдвинулись к переносице. — Мне показалось, что ты согласилась на… сближение с радостью. Я ошибся?

— Не ошибся. Я ни о чем не жалею, — я погладила его по щеке.

— Тогда что за странная идея? С чего ты взяла, будто остаешься пленницей?

— Но разве, став твоей женой, я смогу покинуть корабль?

Спроси он меня сейчас, почему я отговариваюсь от замужества — не смогла бы ответить. Или просто Джек так сильно ранил меня, что сама мысль о том, чтобы безраздельно принадлежать кому-то, вызывала отторжение?

Но разве Генри… капитан корабля не волен сделать со мной все, что заблагорассудится? Что изменят брачные обеты? То, что я стану принадлежать ему не только по праву сильного, но и с собственного согласия — согласия, данного перед богом и людьми?

— Возможно, тебе придется остаться на берегу надолго. Если понесешь. Пиратский корабль — слишком опасное место для женщины в тягости и, тем более, для женщины с ребенком.

— Час от часу не легче! — вырвалось у меня.

Он приподнял бровь.

— Об этом ты не подумала?

— Полагаешь, в последние… не знаю, сколько времени, я была в состоянии думать? — Я села, обхватив руками плечи.

— А говоришь, ни о чем не жалеешь, — негромко заметил Генри. Он тоже сел, старательно глядя мимо меня, потянулся за штанами. — Сделать тебе воды, чтобы ты привела себя в порядок прежде, чем оденешься? Или воспользуешься кувшином в своей каюте? На ужин не зову.

У меня внутри все сжалось.

— Ты гонишь меня?

Это прозвучало настолько жалко, что я прикусила губу. Нет. Если для него все это было просто забавой, я не буду навязываться. Просто больше не соглашусь… если во второй раз меня спросят.

Да что же такое со мной творится, ведь только что, отдаваясь Генри, я вовсе ни о чем не беспокоилась?! Ведь отдыхая в его объятьях, я была почти счастлива!

Но если я — лишь забава, тогда он не сказал бы, будто намерен на мне жениться? Я ведь ни о чем не спрашивала… Или ему нужна не я, а корабельный лекарь, так чего бы и не привязать к себе женитьбой? Как будто клятвы, произнесенные в храме, кого-то в самом деле заставили любить и лелеять…

Генри развернулся ко мне — резко, всем телом.

— Сокровище мое, не морочь мне голову. Ты только что сказала, что не хочешь быть моей женой, возможность родить моего ребенка тебя пугает, и ты хочешь уйти с корабля. Кто кого гонит?

На лице его играла улыбка, вот только глаза не улыбались.

— Не бойся, я не мщу женщинам.

Я отвернулась, прижала колени к груди. Надо бы одеться и уйти в свою каюту. Только если я сейчас повернусь к Генри, он заметит, что у меня дрожат губы. Еще немного — и разревусь. Что случилось, ведь только что…

И почему мне хочется плакать?

— Белла?

— Я не знаю! — выпалила я. — Ничего не знаю! Не знаю, хочу ли я уйти с корабля… Отец от меня отказался, ты слышал, но я никогда не была одна… Не знаю, смогу ли?

— Так ты согласилась только потому, что испугалась остаться одна? — Голос Генри звучал ровно. Слишком ровно и слишком спокойно.

— Да нет же! — Я развернулась только для того, чтобы уткнуться взглядом в его спину — непривычно сгорбленную. Он сидел, опираясь локтями на колени, и я не видела его лица. — Я хотела быть с тобой! Я и сейчас хочу, только не знаю… — Я сникла. Как объяснить ему то, чего я сама понять не могла? — Ты прав, я боюсь. Боюсь остаться одна — и боюсь снова оказаться не одна. Знаешь, когда о тебе вроде бы заботятся, а на самом деле кто-то всегда лучше знает, что тебе надо и что ты хочешь. Живешь, как за каменной стеной. — Я снова ткнулась лбом в колени. — А на самом деле — в застенке.

Генри молча притянул меня к себе, устроил на коленях. Я хотела бы обнять его в ответ, но не получалось. Не получалось разжать сцепленные руки, поднять голову.

— Я не знаю, Генри. — И все же в его объятьях стало легче. — Я боюсь свободы. И боюсь не узнать, что такое свобода, а ведь так и будет, если ты приведешь меня к преподобному как-там его… Ты говоришь — может быть ребенок, а я со своей-то жизнью разобраться не могу.

Он тихонько рассмеялся, качнулся, словно баюкая меня.

— Белла-Белла… Ты знаешь, что это вообще-то мужская ария? «Я слишком молод, чтобы взваливать на себя семью и детей».

— Не знаю, Генри. Ничего не знаю. — Я все-таки заставила себя поднять голову, заглянуть ему в лицо. — Знаю только, что, если бы сейчас можно было вернуться назад, в тот день, когда я оказалась на твоем корабле, я бы ничего не изменила. Хотя нет. Тогда, у крюйт-камеры… Сейчас бы я думала не о том, что ты единственный, кто может меня защитить, а о том, как ты мне дорог. Но почему так вышло, я тоже не знаю. И что мне делать. И что будет потом.

Генри снова притянул к себе мою голову, погладил по волосам, спине.

— Ты мне веришь? — шепнула я, коснувшись губами его ключицы.

Он отстранился, приподнял мой подбородок, заглядывая в глаза.

— Верю, сокровище мое. С остальным — разберемся. Ты разберешься. А я попробую понять, как так получается, что мужчина, который всю жизнь бегал от брачных уз не хуже чем от чумы, вдруг понимает, что на меньшее он не согласен.

___________________

[1] В средневековой гимнографии нашего мира ворон мог быть как помощником, так и противником. Перепелка символизировала весну и обновление.