Глава 8. Начало

The Big Moon – Your Light

Я завариваю кофе: на высокий металлический стакан-термос устанавливаю стеклянный конус, распрямляю в нем бумажный фильтр и высыпаю внутрь ложку молотого кофе. Лео заинтересованно наблюдает. Поймав мой взгляд, спрашивает:

– Что это?

– Фильтр для кофе.

– Впервые такое вижу, – сообщает.

– Весь офисный Ванкувер сейчас именно так и заваривает. Это простейшее изобретение из стекла стоит аж тридцать баксов, а купить его можно только в одной сети кофеен. Но все в теме.

– Это дорого?

– А ты как думаешь? Если в Доллараме равноценное изделие из стекла потянет максимум на два бакса?

И я вижу по его лицу, что с таким явлением, как Долларама, Лео в принципе не знаком.

– На коробке было написано «произведено в Японии», наверное, поэтому так дорого. Как бы там ни было, это самый вкусный вариант заваривания из всех его видов, подвидов и разновидностей.

От его лица сложно оторваться. Даже странно, как природе удалось создать настолько безупречные, но при этом особенные, с ярко выраженной индивидуальностью черты. Самое гипнотическое на этом лице – не тонкий нос и не губы, не скулы и не линия подбородка. Глаза. Когда он смотрит на тебя, мир вокруг начинает расплываться разводами.

Взгляд его острый, пронзительный, часто полный недоверия и подозрительности, но, скорее всего, его хозяин не имеет даже отдалённого представления о том, насколько он соблазнительный. Ведь даже при сложившемся положении дел – парень, по сути, инвалид, колясочник – в выражении его глаз нет и следа подавленности, отчаяния или уныния. Лео – объект непознанный, трудно читаемый, а главное – неприступный.

Сейчас, спустя почти сутки после приступа, он выглядит дорогой моделью, оказавшейся в инвалидном кресле вследствие извращённого воображения сценариста. А вчера, замученный то ли болью, то ли действием болеутоляющих, он едва мог держаться прямо в своей коляске. Я предложила помочь ему прилечь, он, конечно, отказался, но попросил принести воды. Пока я набирала её в фильтр и ждала, Лео переместил себя из коляски на сложенные мною же на полу одеяла. Всё это было приемлемым только в теории, а на деле сжимает сердце так, что из него начинает сочиться сострадание. Воду он почти не пил, и я поняла, что она была только поводом отвести мои глаза от процедуры перемещения его тела из коляски на пол.

– Выпей ещё, – прошу его. – Чтобы избежать обезвоживания.

Он слушается и делает несколько глотков, но главное – не просит меня уйти. И я остаюсь. А он закрывает глаза и очень скоро его дыхание становится размеренным. Я всего лишь пытаюсь укрыть его пледом, как вдруг он вялыми, дезориентированными во сне движениями нащупывает мою руку, и я чётко ощущаю, как дрожат от слабости его пальцы. Он сжимает мою ладонь – легонько, но основательно – и не выпускает, потом прижимает к своему животу.

Версий моих догадок и самоуничижительных предположений о том, в какой момент я всё испортила – ведь начиналось всё так хорошо, да почти сказочно – превеликое множество, но весь парадокс и комизм ситуации в том, что я до сих пор не имею ни малейшего понятия, какая из них верна. Что произошло? Как же так случилось, что романтическое между нами вмиг испарилось? Где, на каком повороте мы свернули не туда?

Его смартфон настроен таким образом, что все личные сообщения всплывают на экране до их прочтения. Интересно, что и мой девайс работает так же – вероятно, этой функцией пользуются все одинокие люди и те, кому совершенно нечего скрывать от своих вторых половин. Так вот вчера, сидя рядом с ним на полу и позволяя его ладони прижиматься к своей, я увидела, как уверенно и привычно его экран загорелся сообщением:

@Carla: Лео, ответь! Потому что я уже начинаю дёргаться. Всё хорошо?

– Я хочу извиниться за вчерашнее, – внезапно и так неожиданно сообщает мне Лео, что я аж вздрагиваю. – Такое больше не повторится.

Я не сразу соображаю, что он имеет в виду – в моих мыслях Карла. А в его, похоже – деликатные моменты его приступов.

– Тебе не нужно просить за это прощения. Тем более обещать, что этого больше не случится.

– Я знаю, как это выглядит… со стороны. Это отвратительно и может пугать.

Да, я испугалась. А с отвращением всё куда как проще.

– Лео, не знаю, говорила я тебе или нет, но в хосписе не работают те, кого беспокоит отвращение.

– Я думал, – он смотрит на меня расширенными глазами, – ты работаешь в больнице…

– Хоспис и есть больница. Просто в ней никогда не выздоравливают.

До меня не сразу доходит истинный смысл его реплики про больницу. Но она где-то сидит во мне занозой, и вылезает вечером, когда я принимаю душ. Самые дельные мысли меня почему-то всегда посещают именно в процессе омовения. Он сказал: «Я думал, ты работаешь в больнице». Так может, это и есть причина, по которой он предложил мне должность своей сиделки?

Я снова засыпаю с раздражением и вопросом «Что я здесь делаю?». Но на этот раз никаких кардинальных решений не принимаю. Больше того, я даже не знаю, как ему сказать, что мне нужно домой – элементарно взять сменные трусы, потому что за ночь те, которые я ношу днём, не высыхают на торшере полностью. В итоге, Саванна, само собой, не упуская случая посмеяться, привозит мне сумку с вещами. Я забираю её у входа в здание – теперь у меня есть свои ключи. Оказывается, дубликат – в единственном экземпляре – был у Лео с самого начала.

Palace – Heaven Up There

По утрам он два часа принимает душ. Звук нескончаемо льющейся воды вначале меня просто раздражает, потом доводит до состояния отупленного бешенства: в век экологических угроз нужно же быть экономными, разумно расходовать ресурсы! Я даже использованные пластиковые пакеты мою, сушу, потом использую повторно. То же касается картонных стаканов из-под кофе. И хотя теперь финансовое положение позволяет мне покупать капучино в кофейнях литрами, я всегда выхожу на работу с термосом в руках – так дешевле. Так же с обедами. Я выключаю воду в кране, пока чищу зубы. Всегда собираю корзину белья, сортирую по цветам и стираю партиями, никогда не забрасываю в машину одну-две вещи.

Однако у меня горы одежды, часто ненужной и ни разу не надетой. В настроении и особенно во время распродаж я покупаю много. При этом прекрасно отдаю себе отчёт в том, что около тридцати процентов всех запасов так и останутся никогда не надетыми. То же с обувью. У меня таун-хаус с двумя спальнями, хотя я прекрасно понимаю, что одной мне объективно нужно процентов десять площади, за которую я полжизни буду выплачивать кредит. Просто теперь, в жизни и мире, где у меня есть дом и возможность покупать платья, очень сложно остановиться. Я словно затыкаю тряпками дыры-воспоминания о времени, проведённом на улице. Накладываю много косметики – больше, чем нужно – стараясь стереть лицо девушки, однажды изнасилованной группой ублюдков. И хотя это они совершали со мной омерзительные вещи, а не я, в зеркало смотреть не люблю и делаю это только по необходимости, потому что вижу в нём уродство и отвращение.

С другой стороны, вот уже который день Лео ходит… ездит… надевает одни и те же футболку и джинсы.

– Лео, сними футболку, я постираю.

– Спасибо, конечно, но мне и так нормально.

– На ней пятна.

– Эм… всё равно не нужно. Спасибо за предложение.

Надо же, какой воспитанный. Церемонный.

– Лео, ты пахнешь.

Да, от него пахнет. Но я не признаюсь ему, как именно действует на меня этот запах.

Вначале краснеют его уши, после – лицо и шея. Лео на мгновение замирает, затем набирает в грудь воздуха, потом выдыхает. Примерно минут через десять, когда я уже успеваю провалиться обратно в свою книжку, он вдруг выдаёт:

– Не могу, мне не во что переодеться.

– В каком смысле, не во что?

– Одежды больше нет.

– Если скажешь мне свой размер, я могу съездить в магазин, привезти тебе парочку новых.

– А…

Бедный, он в смятении. Грудь ходит едва ли не ходуном, он проводит рукой по лбу и выдавливает:

– Не нужно никуда ездить. Я закажу онлайн. Извини… за это.

– Не за что извиняться. Ты, конечно, можешь заказать и онлайн, а я пока постираю и высушу эту – мне не трудно. Через час будешь в чистой.

– Спасибо, я сам.

Вот же упёртый, думаю.

Несколько часов спустя приезжает курьер с доставкой – целый пакет. Что в нём – только Лео известно. Ещё через час он трёт мылом свою несчастную футболку в маленькой фешенебельной раковине из гранита цвета слоновой кости. С высоты его коляски делать это не очень удобно, но парень упорный – стирает сам. Примерно час по времени. После отжима его футболка выглядит так, будто её жевали десять динозавров разом. Зато, почти сухая: почесав за ухом, нахмуренный Лео долго присматривает место, куда бы её пристроить для окончательной сушки. Минимум пять минут размышлений завершаются спинкой помпезного стула из гарнитура на двенадцать персон.

– Вообще, наверху рядом со спальней есть кладовка.

– Классно, – говорит.

– В той кладовке установлены стиральная машинка и сушилка.

– Да? – он впервые с начала этого разговора поднимает на меня глаза.

– Да.

– Э…

– Именно, – соглашаюсь с ним. – Помочь?

– Да, если тебе не трудно.

– Не трудно. Я же сразу предложила, но ты почему-то…

– Мне не хотелось создавать тебе дополнительные неудобства.

– Лео, – подхожу к стулу, снимаю с него многострадальную футболку, пару раз встряхиваю в тщетной надежде разровнять. – Я всё равно целыми днями ничего не делаю!

– Делаешь, – мгновенно отвечает он.

И через время, когда я добираюсь примерно до половины лестницы, тихонько добавляет:

– Ты даже не представляешь себе, как много делаешь.

Я перевожу взгляд со ступенек на своего работодателя, но встретившись с моими глазами, он сразу же отворачивается и укатывает в свою комнату, наглухо закрыв за собой дверь.

Так делают улитки, ёжики, некоторые разновидности ракообразных и Лео. Он высовывает лапки наружу не часто, и при малейшем подозрительном движении прячет их обратно. Все его эмоции всегда остаются внутри.

Я не бросаю его футболку в сушилку – зачем гонять агрегат и тратить электроэнергию ради одной тряпки? Вешаю на торшер в своей спальне.

Ночью меня будит грохот внизу.