Глава 15. Я хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой

Секс в последнее время случается всё чаще, к сожалению. У меня уже давно закончились все оправдания, и чем крепче у Лео ноги, чем длиннее его дистанции и шире улыбки, тем чаще я повторяю себе: «Всё! Это был последний раз. Железно».

Но… когда он обнимает меня, особенно со спины, когда прижимается губами к виску или щеке, когда дышит в затылок, я забываю обо всём. А ещё он любит целоваться – долго и с приключениями. Лео неизлечимый аддикт поцелуев и знает в них толк. Они взрываются, вспыхивают, ластятся, нежатся, расцветают, терзают, отрывают по куску. Но главное, никогда не кончаются. Как только он меня не целует: то нежно и ласково, то неистово, то так, словно может не успеть. Он умеет рассказывать поцелуями целые истории.

Salt of the Heart, Pt. 2 – Nick Murphy

Лео терпеть не может заниматься этим в темноте. Включает прикроватный свет, я выключаю, он включает, я выключаю.

– Я не люблю со светом, я не очень красивая.

– Что? – замирает.

Затем не только возвращает освещение, но и не убирает руку с выключателя, так что теперь у меня нет никакой возможности нажать на него снова и скрыться в темноте.

– Кто тебе это сказал? – спрашивает с неподдельным возмущением.

– Жизнь.

– Тогда твоя жизнь дура. Полная.

– Ну, с этим сложно не согласиться.

– Иди-ка сюда, – говорит и притягивает к себе поближе.

Я слушаюсь, занимаю позицию, и Лео целует мою бровь. Потом вторую, потом глаза по очереди, нос, лоб и скулы, даже подбородок, и в конце, конечно, губы. Чуть отодвигается, чтобы фокус лучше настроить и реально рассматривает всё, что целовал. Изучает.

У меня веснушки. Везде. Лео трогает мой лоб, нос, подбородок, плечи. Потом легонько проводит большим пальцем по нижней губе и говорит:

– Ты похожа на осень… в ноябре.

– Почему в ноябре?

– К тебе прилипли опавшие листочки… маленькие и оранжево-коричневые.

– Такого цвета не бывает…

– Бывает, – говорит шёпотом близко-близко.

А потом целует так, что, если бы мы не лежали, а стояли, у меня снова подгибались бы колени.

– Это я первая придумала! Про осень!

– Точно. Ты всё придумала, а я правду говорю. Ты умеешь играть в передачу мыслей? – Лео прислоняется лбом к моему лбу.

– Нет.

– Ну, это легко. Нужно прижаться лбами покрепче – чем крепче, тем лучше сигнал. Дальше просто смотришь картинки из моей головы. Давай сейчас!

Я втискиваю свой лоб в его так, что аж коже больно.

– Видишь? – спрашивает.

– Что?

– Ну вот же, ты стоишь у окна в этой своей футболке и думаешь, что я пялюсь на твои ноги. Это правда, я пялюсь, но жду, пока ты повернёшься, потому что больше всего мне нравится смотреть на твоё лицо. Встречаться взглядом и слышать этот… щелчок, как когда деталька от пазла радостно становится на своё место. Видишь?

– Ага.

В этот момент я открываю глаза, потому что ощущаю движение. Это Лео лезет себе в штаны, чтобы поправить то, что там встало бугром и доставляет ему дискомфорт. Я отсоединяюсь от портала передачи мыслей и стягиваю с него штаны вовсе. Он остаётся в одних боксерах, и их ширины или глубины, или не знаю, как назвать, не хватает, – резинка не закрывает, а просто натягивается поверх того, что не умещается.

Лео уже невинно собирает брови домиком:

– Ну вот, я же говорил! Какие ещё тебе нужны доказательства?!

Потом смотрит на меня долго-долго.

– Покажи, что ещё у тебя есть?

Я не сразу соображаю, в чём суть, потом понимаю: «Что ещё есть у меня ценного, кроме моего лица и взгляда, который делает с его взглядом щелчок, как от пазла?». Ну и я расстёгиваю свой комбинезон.

И вот, где начинается правда. Глаза у него теперь, как грецкие орехи, только не карамельные и даже не коричневые, а чёрные-чёрные, как бездна Тихого океана в Тофино. Ну и руки, само собой, сразу тянутся.

Потом, когда мы уже лежим в темноте – и это мне нравится не меньше чем сам секс, потому что Лео всегда укладывает мою голову к себе на плечо и обнимает одновременно живот и спину одной рукой, а второй иногда трогает грудь – он говорит:

– Знаешь, красота – это ведь такое же относительное понятие в плане мер, как например, музыкальный или художественный вкус. Есть музыка, которая нравится всем, а есть такая, которая только единицам, но при этом поклонники находят её совершенной. И слушают только её, не соглашаясь размениваться на что-то другое. Как тяжёлый рок, например. Как Prodigy.

– Хочешь сказать, я такая же уродливая, как музыка Prodigy?

– Хочу сказать, что твоя внешность уникально привлекательна для меня. Когда мы вышли из аэропорта в ту нашу первую встречу, я одержимо хотел смотреть на тебя. И разглядывал, стоило тебе отвернуться. Очень жадно, почти как вор. Потом в такси, мысленно отрезал себе пальцы и заставлял мысли крутиться вокруг их обрубков. Я кстати пользуюсь и в постели этим же приёмом…

– Ты отрубаешь себе пальцы, во время…? – я даже не могу окончить фразу.

– Боюсь, что да. Ну, по крайней мере, это оригинальнее, чем умножение шестизначных чисел.

– О Боже…

– Да. Во мне полно откровений.

– Как много тех, которые не доставят мне радости?

– Дежа вю. Знакомый вопрос. И я скажу, что в том смысле, который ты имеешь в виду, их нет. Но тебя расстроит то, как много я не сказал тебе вовремя. Просто не знал, что это было важно. Говорить об этом, а не о том, какой сыр ты хотела бы к обеду.

– Например? – спрашиваю и задерживаю дыхание.

– Ты тот белый купальник лучше не надевай, – осторожно советует Лео. – Он… просвечивается, – добавляет ещё осторожнее.

Это совсем не то, что я хотела бы услышать, но у него такое забавное лицо! Такое милое! Этой заботой не о моём достоинстве, а о моих чувствах, он умудряется надломить некую хрустальную нить, звон которой сейчас нежно щекочет мою грудную клетку изнутри. Даже сердце как-то ощутимее начинает биться.

– Да? – говорю и вскидываю брови. – Ой… ой.

Потом хмурюсь и округляю глаза.

– Спасибо, что сказал! Я понятия не имела…

И видимо, это мои глаза. Ну не умею я врать! Всегда, ну вот вечно что-нибудь меня выдаёт! Потому что Лео нет, не закатывает свои… но с улыбкой отворачивается, чтобы они сами ненароком не закатились. И мой непослушный рот улыбается ему в ответ, чем окончательно сдаёт меня с потрохами.

Но уже в следующее же мгновение наши улыбки сменяются самой настоящей, неподдельной серьёзностью, потому что взгляды снова встретились, и не могут разомкнуться.

Следующим вечером он так необычно меня целует… лёжа на боку и даже не отрывая головы от подушки, но с таким неутолимым аппетитом, будто ест что-то невыносимо вкусное, при этом изо всех сил сдерживается и старается быть максимально аккуратным. Следствием всего этого получается карамельная нежность. Карамельная, потому что иногда он всё-таки останавливается и приподнимает голову, чтобы заглянуть в глаза.

– Знаешь… если тебе накрасить ресницы и… губы, ты сойдёшь за девочку, – говорю ему.

– Знаю… – Лео смеётся, закрывая лицо рукой точно, как на том фото в Инсте. – Теперь ты понимаешь? Я бы с удовольствием обменялся на любое другое!

– Не меняйся ни с кем. У тебя самое красивое лицо из всех, какие мне довелось видеть в этой жизни.

– Нет. Самое красивое лицо ты видишь по утрам в зеркале!

В зеркало Лея смотрится только по вечерам – оценивает, как прожитый день отразился на её оболочке.

– А ты, оказывается, льстец!

– Я всегда только правду говорю! – расплывается в улыбке.

Saturn (ft. Tim Fain) | Sleeping At Last

А потом случились две вещи. Мы были в постели, готовились спать. На мне, конечно, как и всегда, была надета пижама, и когда Лео стал её расстегивать, я запаниковала:

– Мне сегодня нельзя, я же говорила!

– Я помню. Зачем тебе этот… мех? Ты мёрзнешь во сне?

– Да.

– Но ведь, у тебя есть я. Прижмись ко мне, я согрею.

«Я согрею» – эти слова эхом возвращаются ко мне утром, когда мы завтракаем, и Лео давно забыл о том, что сказал накануне вечером; днём в реабилитационном центре, когда он вытирает пот со лба и размазывает его по вновь отросшей чёлке; в кафе, когда он расплачивается по счёту и благодарит приятную девушку официантку. А ночью, когда я никак с непривычки не могу уснуть, потому что Лео, легонько придерживая меня за голый живот, прижимает мою спину к своей груди, мои ноги к своим ногам, кто-то во мне раз за разом повторяет: «У тебя есть я». Я заставляю себя спать и ничего не слышать, но чем крепче его объятия, тем громче это: «У. Тебя. Есть. Я». И я понимаю, что мне не спрятаться от них. Тем более, что вот уже второй месяц в моей комнате никто не ночует. Она пустует днём, пустует ночью, пустует в будни и выходные, во все праздники. И даже в течение восьми моих критических дней.

В марте один из моих клиентов неожиданно приглашает нас на вечеринку. Его дом расположен в очень живописном месте Хорсшо Бэй – вид из окон открывается на залив и вздымающийся из воды остров Боуэн, такой же весь заросший хвоей и по-северному сурово угрожающий своими каменными выступами, как и остров Ванкувер. Стоя на террасе, мы с Лео смотрим, как завороженные.

– Я бы хотел здесь жить, – говорит Лео. – А ты?

– А я предпочитаю мечтать более реалистично.

И это чистейшей воды враньё, учитывая, сколько раз на этой неделе Лео держал на руках моих виртуальных детей.

– Этот дом выставлен на продажу, – внезапно сообщает Майк – хозяин и мой клиент. – Мы с женой решили переехать куда потеплее на склоне лет.

– И куда же это? – интересуюсь я, ментально подсчитывая убытки от потери Майка, как клиента.

– И какова цена? – одновременно со мной спрашивает Лео.

– Гавайи. Полтора миллиона.

– Это дёшево, – говорит Лео, и я закатываю глаза.

– Дёшево, потому что дому больше сорока лет. По хорошему, его нужно снести и построить новый.

– И потому что до Ванкувера отсюда ехать час на машине, а если на автобусе – ещё дольше. Ветки скайтрейна здесь нет, и никогда не будет – слишком уж дорого рыть тоннели в скалах.

– Да, и это тоже, – кивает и улыбается Майк. – Но уже на следующей неделе дом будут смотреть восемь семей, ещё больше потенциальных азиатских инвесторов готовы выплатить полную сумму наличными уже сегодня. Но я хочу, чтобы в этом доме жили Ванкуверцы. Мои дети выросли в нём. Кстати, начальная школа в пяти минутах пешком отсюда, средняя и старшая чуть дальше.

Лео напряжён и возбуждён, в его чуть сощуренных глазах нездоровый блеск, улыбка выражает решимость. Меня это пугает и не зря.

– Знаете, Майк, – внезапно начинает он. – Я вдруг понял, что мои дети тоже должны вырасти здесь. Мы можем назначить встречу с Вашим риелтором на понедельник?

Уже по пути домой, в наш старый съёмный одноэтажный дом, внезапно завонявший в феврале сыростью, я считаю своим долгом поинтересоваться:

– А чем ты собираешься ему платить?

– Деньгами.

– И где же ты их возьмёшь?

– Месяц назад мне предложили продать паблик в Инстаграм.

– И… как это будет выглядеть? Кто-то другой станет публиковать твои фото? Или уже чьи-то чужие?

– Нет, это другой паблик. Ты на него не подписана.

– А сколько их всего?

– Много.

– Случайно не тот, где ты рассказываешь истории людей?

– Да, это он.

Мне даже страшно спрашивать, сколько может стоить такой паблик.

– Предложили, как раз, полтора миллиона долларов, только американских, в канадских это будет… около двух?

– Вроде того, – от шока я даже скорость превышаю и тут же сбрасываю.

– Но я вряд ли соглашусь на это щедрое предложение. Кто же в здравом уме лишает себя курицы, несущей золотые яйца?

– Очень золотые?

– Достаточно. Банк должны устроить мои доходы.

Следующим же утром я медленно просыпаюсь от ощущения осторожных прикосновений его губ к моему подбородку и дальше по линии челюсти к щекам, но притворяюсь спящей до тех пор, пока он не поцелует в губы. Лео находит мою ладонь и вначале ласково, а потом с силой прижимает к своему паху, словно бы говоря: “Вот полюбуйся! Видишь, что со мной? Посмотри, как сильно я в тебе нуждаюсь!”