Глава 26. Катастрофа

Winona Oak – Piano In The Sky

Описываю диспетчеру все свои симптомы и кровь, замочившую уже мои бёдра до середины, тоже упоминаю. Машина с парамедиками приезжает так быстро, что я даже не успеваю переодеться и собрать сменные вещи и документы для больницы. Осматривают они меня не так долго, как Лео – примерно с полминуты и сразу же везут в госпиталь. Там мне тоже не приходится ничего ждать: каталка, бокс, врач, УЗИ – всё это так быстро мельтешит перед глазами, что я не успеваю соображать. А потом в конце диагноз «срочная операция». Я думаю: «Что, неужели у них есть запасная печень, и мне вот прям так сразу сделают пересадку»?

– У меня отказала печень? – спрашиваю.

– У вас самопроизвольный аборт.

– Что? – уточняю ошарашенно.

– Патологическое состояние, в вашем случае угрожающее жизни, – объясняют мне, – поскольку у вас сильное кровотечение.

Я беременна? И даже не знала об этом? И узнаю вот так?

– А… ребёнок? Его можно как-нибудь спасти? Закрепить на место?

– Плод уже мёртв. Сутки, может быть, двое.

В носу начинает щипать. И кто-то внутри меня – тот, кто единственный всегда обо мне заботится, вдруг говорит мне очень важное: «Печень тут ни при чём. Твоя печень всё ещё работает – это главное!»

– А печень?

Врач смотрит на меня, как на дуру. Вот, наверное, думает, заладила со своей печенью.

– Мы не проводили диагностику по поводу печени, потому что у вас симптомы выкидыша, и диагноз уже подтверждён результатами ультразвука. У вас есть пять-семь минут до операции. Позвоните родственникам, предупредите их.

Пять минут. Нет времени на сообщения, и я решаю позвонить ему. Проблема только одна – звонить некуда. Обмен сообщениями стал вначале нашей «фишкой», а потом просто неискоренимой привычкой. Мы ни разу не звонили друг другу.

Я набираю Марлис.

– Привет, мне срочно нужен номер телефона Лео. Можешь дать?

– А… привет, Лея! Как я рада тебя слышать! Как у тебя дела? У Карлы не очень, ты уже, наверное, знаешь…

– Марлис! Дай мне, пожалуйста, номер телефона Лео, это срочно!

– Ам… Его номер телефона? А он тебе разве не дал его?

– Слушай, мы не обменялись номерами с самого начала, а потом просто я не просила из гордости, или не знаю ещё по какой причине, но сейчас мне срочно нужно кое-что ему сказать, это очень важно, а он не отвечает на мои сообщения, понимаешь?

– Я понимаю, Лея. Но… если он сам не дал тебе свой номер, я не знаю, должна ли я…

– Я жена его, слышишь? Жена! Мы женаты! Это просто нелепость, недоразумение, что телефонами не обменялись… Марлис!

– Прости, Лея. Я не могу. Это всё не моё дело. Мне жаль, но разбирайтесь сами. Он сам тебе позвонит.

– У него нет моего номера…

Мне ещё отчаянно хочется ей сказать, что я беременна от него, и что он должен, обязан узнать об этом до того, как я перестану, а перестану я вот буквально уже через какие-то минуты, потому что медсёстры по очереди подходят ко мне и вкалывают в мои вены свои жидкости, подсоединяют ко мне трубки, снимают с меня одежду! Но что-то меня останавливает. Беременность – это самое моё сокровенное, я не могу сказать об этом ей, это только для него…

– Ещё раз извини, Лея.

Я кладу трубку и даже не говорю ей «пока». И начинаю смеяться. Это истерика, я знаю, но смешно же: час назад я думала, что умираю, и мне было на всё плевать. Но тут вдруг выясняется о беременности, которая и не беременность вовсе, а патология, и вся моя драма на месте. Любовный треугольник, мать его: Лео, Карла и я. А декорации – все его верные до маразма с идиотизмом друзья.

Paris Jackson – Let down

Мне удаётся отправить Лео сообщение с технической информацией о том, что я в больнице, и меня будут оперировать, как вдруг от Марлис приходит СМС с номером его телефона. И приписка: «Вот его номер».

Я набираю. Вначале идут долгие гудки, затем включается автоответчик, предлагает оставить голосовое. Я сбрасываю и снова звоню, и так трижды. Медсёстры показывают, что всё, мол, время вышло.

– Пожалуйста! – прошу их. – Я до мужа никак не могу дозвониться. Мы поссорились накануне, и он ничего не знает!

Они кивают, и я набираю его в четвёртый раз. Гудки длинные буквально пару секунд, а потом сразу короткие. Я звоню ещё, и на этот раз сразу только короткие. А потом девушка механическим голосом ставит меня в известность, что абонент не может принять мой вызов. Отдаю телефон медсестре.

После операции узнаю прелести анестезии на собственном опыте. Во рту так сухо, что, кажется, язык потрескался. Кто-то несколько раз зовёт меня по имени и даже сообщает, что я молодец.

К моменту прихода врача мне уже удаётся полностью отойти.

– Лея! – обращается он ко мне со вздохом. – Вы молодая женщина, и это важно, когда приходится принимать некоторые хирургические решения. В теории вы ещё сможете иметь детей – в этом плане удалось сохранить всё в целости. Но меня беспокоят некоторые другие моменты. Вам придётся остаться здесь ещё минимум на сутки для дополнительных обследований. У вас очень неудовлетворительный анализ крови.

– Хорошо, – говорю и даже стараюсь расправить плечи.

Что бы они там у меня ни нашли – это в любом случае лучше, чем смерть сегодня или завтра, как я предположила вчера.

Вскоре мне приносят еду и мои вещи, в том числе телефон.

Сколько длилась операция? Может быть, полчаса, может быть час, плюс время на анестезию… Я догадываюсь посмотреть время звонков – три часа прошло. Три часа. Чем можно заниматься целых три часа и ни разу не проверить, работает ли твой телефон? Не звонил ли кто?

Чем можно заниматься… три часа?

Мне становится жарко-жарко. А потом внутри такая пустота, когда время идёт, мельтешат люди, а ты сидишь, как истукан, и не можешь пошевелиться. Всё становится таким… бессмысленным.

Я открываю наш чат в Инстаграм – мои сообщения не прочитаны. Пятнадцать – это большое число. Мне просто было очень страшно. В такие моменты нужен кто-то близкий, кто сказал бы: «Всё будет в порядке, Лея! Я уже лечу к тебе, потому что самое важное для меня сейчас – ты. Всего пару часов потерпи, и я обниму тебя». И ты знаешь, как только это случится, всё, действительно, сразу станет «хорошо».

Но он даже не прочитал.

А вдруг он всё это время летит в самолёте домой, а там нет связи? Первый раз я написала ему пять часов назад – ни один самолёт не летит столько до Калифорнии. Но на всякий случай я жду ещё час, два, три. Мне приносят ужин и устанавливают капельную систему. Я наблюдаю за тем, как профессионал вводит в мою вену иглу – точно так же, как когда-то делала для Лео я.

– Если вам что-нибудь будет нужно, нажмите на кнопку, я сразу приду! Хорошо?

– Хорошо.

Мне не нравится, когда врачи так сильно беспокоятся. Меня это нервирует.

Свой телефон, вернее, его пустой экран я начинаю уже ненавидеть. Ну хоть кто-нибудь бы вспомнил обо мне!

Удаляю оставленную в страхе и истерике просьбу связаться со мной. Каждую. Одну за другой. И не тороплюсь при этом – некуда спешить.

Если бы я была кем-то получше, кем-то с бо́льшим сердцем, я бы не удалила свои сообщения, чтобы он обо всём узнал, и мог бы вовремя это прожить. Но одна маленькая обида способна привести к разрушительным последствиям, масштаб которых непредсказуем. Одна маленькая обида может стать причиной смерти чего-то большого и важного. Вначале, вместе с маленькой обидой, от него отвалятся отмороженные куски – те части, которые были самыми уязвимыми, потому что самыми открытыми. Это самая первая и самая большая потеря, потому что вместе с ней всегда почти полностью исчезает волшебство. За первой придут и другие, боль будет уже не такой пронзительной и острой, но она станет глубокой, тянущей, смертельно опасной.

– Ваша печень в ужасном состоянии, – говорит мне врач сутки спустя. –Вам, можно сказать, крупно повезло с самопроизвольным прерыванием, потому что шанс выносить, родить и не умереть стремился к нулю. Вам повезло, потому что не пришлось принимать «решение». Мне известно из опыта, каким потрясением оно становится для многих. Я так понимаю, беременность была случайной? Просто ни один человек в здравом уме не стал бы планировать ребёнка при таких обстоятельствах.

Я молчу, и он молчит тоже.

– Лея, – вдруг говорит. – Вам нужна пересадка. Займитесь вопросом постановки в очередь с Вашим лечащим врачом.

– Меня уже поставили в очередь, – сообщаю. – Но когда это будет? Через два года?

– Когда бы ни было, родить в таком состоянии вы никогда не сможете. Это безумие и практически самоубийство. У вас интоксикация. Неужели вы считаете, что ребёнок способен родиться здоровым в таких условиях?

Я снова молчу. Да, сейчас, когда он всё это говорит, мне всё так же чётко ясно и понятно, как и ему. А месяц назад в спальне с мужем мои мозги были в розовом желеобразном состоянии, им не хотелось жить реальностью, им до безумия была нужна сказка.

– Я поняла, – говорю ему.

По моему тону он слышит, что действительно, я всё поняла. Он кивает, встаёт и уже почти выходит, но потом вдруг возвращается.

– Слушайте, я лично знаю леди, которая родила двоих детей после операции по поводу пересадки печени. Наука и медицина не стоят на месте. Если ещё десять лет назад проводились единицы таких операций, то теперь их тысячи. Совершенствуются технологии, медикаменты, растёт послеоперационная продолжительность жизни. В Вашем возрасте всё возможно!

– Спасибо, – киваю ему.

Дом пустой и холодный. Когда нет человека в его стенах, холодно даже летом, какими бы красивыми они ни были.

Я сплю почти сутки, потом еду на работу. За всё время своего отсутствия, Лео не прислал ни одного сообщения. Пришло ли ему в голову позвонить на неизвестный номер, оставивший минимум пять пропущенных входящих в его телефонной книге? Не пришло.

Я возвращаюсь с работы в восемь. Сразу натыкаюсь на кроссовки Лео в холле и дорожную сумку у стены – видимо, только приехал.

Billie Eilish – No Time To Die

Он стоит на кухне, уперев спину в стену и уставившись невидящим взглядом в окно. Его лицо немного задрано кверху, но мне хорошо видно, как тяжело, до складок на коже, сведены его брови. Мучительный выбор совсем уже его измотал.

У меня в груди печёт так, будто я выпила уксус.

Если любишь, отпусти – так, кажется, говорят. А кому они это говорят? Есть такие, кто держит? Кто они? Зачем держат? Чего ждут от человека, который хочет быть с другим? Не только душой, но и всем телом – вон, как ускоренно бьётся его пульс – это видно у основания его шеи, во впадине над ключицами.

– Что ты сделал? – спрашиваю.

Он не отвечает, и мне приходится повторить на три тона выше:

– Что ты сделал?!

Он молчит. Поворачивает голову и смотрит в глаза. Я упрямо не желаю видеть в них ответ, хотя не замечать бегущую строку очень сложно. Даже трёхлетний ребёнок прочёл бы, будь он сейчас рядом, и сказал бы: «Тётя! Ну что же ты такая непонятливая? Разве не видишь? У кота же на лбу написано: он съел всю сметану!».

Этот человек – мой дом. Этот человек – всё, что имеет для меня теперь значение. От одной мысли, что он может уйти, об одиночестве, уже ждущем меня у моего же порога и готовом укрыть с головой саваном, у меня холодеют пальцы. От мысли, что уйдёт он не в никуда, а к ней, внутри появляется такой вакуум, словно кто-то раскалённым ржавым крюком вынимает мои внутренности. От мысли, что происходящее правильно, меня физически мутит. Чтобы удержаться на ногах, мне приходится упереться ладонью в стену.

Лео отводит глаза и опускает голову, а я стараюсь изо всех сил заглушить назойливый внутренний голос: если бы ты была кем-то лучшим, если бы и в самом деле любила так, как говоришь, ты отпустила бы его туда, где он был бы счастлив. Ты дала бы ему возможность любить свободно, а не тайком, ты не причиняла бы ему боли, не путала бы обязательствами и чувством гребаного долга, справедливости.

Я противна себе. До омерзительности противна. Я не хотела этого, правда. Не хотела ни его мучить, ни себя унижать. Просто меня в очередной раз несёт по инерции.

Каждый человек эгоист, в большей или меньшей степени. И в этом нет ничего плохого.