Глава 10 · 19 октября, день. Кабинет Лауры Лемерсье

Вера Семёновна поднялась, её движения были медленными, будто каждое стоило невероятных усилий. Она взяла свой потёртый портфель и, к удивлению Арсения и Полины, не направилась к двери. Старушка на мгновение словно задумалась, после чего снова подошла к столу. Её пальцы, узловатые от возраста и холода, с трудом расстегнули застёжки.

— Я вам не всё показала, — прошептала она так тихо, что они оба наклонились. — Боялась, не поверите, как все остальные. Решите, что я окончательно тронулась умом.

Она вынула из портфеля не папку с документами, а небольшой свёрток, завязанный в обычный полиэтиленовый пакет. Внутри что-то было аккуратно завёрнуто в полинявший лоскут грубой льняной ткани. Развязав узелок, она высыпала содержимое на стол рядом с чашкой.

Предметов оказалось два.

Первый — потрёпанная записная книжка в чёрном кожаном переплёте, углы стёрты до картона.

Второй — плоская, тусклая металлическая пластинка размером с крупную монету. На ней была выгравирована надпись: «К. М. Кладь № 17».

— Это я нашла в кармане его старой куртки, — голос старухи дрожал. — Ту, в которой он копался на даче за неделю до… до того дня. Больше в карманах ничего не было. Ни денег, ни ключей. Только это. Я… я даже в полиции её не показывала. Потому что, когда я принесла эту пластинку следователю, он посмотрел на неё, покрутил и сказал: «А что это? Пуговица какая-то?». И просто отложил в сторону. Будто… Будто не видел надписи. А она же вот, смотрите!

Она ткнула пальцем в гравировку. Арсений и Полина переглянулись. Эффект был знакомым: предмет, связанный со сделкой, для посторонних выглядел пустым, незначительным. Но для тех, кто уже сталкивался с мистическими событиями на Кузнецком мосту и с Хранителем Роскоши он всегда нёс информацию.

— А книжка? — спросила Полина, уже не скрывая жгучего интереса.

— Дневник… или что-то вроде того. Его почерк. Но я… я не смогла её читать. — В глазах Веры Семёновны мелькнул настоящий ужас. — Там буквы пляшут. Слова расплываются. Я открываю страницу, вижу строчки, а через секунду они уже пустые. Будто чернила исчезают на глазах. Но он его вёл ежедневно. Я знаю точно, что вёл!

Арсений осторожно взял книжку. Кожа переплёта была холодной и сухой, как змеиная кожа. Он приоткрыл её. На первой странице чётким, немного угловатым почерком было выведено: «А. В. Для памяти. Начало отсчёта». Он попытался прочесть следующую строку, но буквы действительно поплыли у него перед глазами, сливаясь в серые, нечитаемые пятна. Он резко закрыл тетрадь.

— Он пытался бороться, — тихо сказал Полина. — Что-то понял и начал записывать. Только призрачная система яростно защищает себя. Она стирает не только человека, но и его следы. Даже собственноручные записи.

— Возьмите, — вдруг просто сказала Вера Семёновна, отодвигая от себя и пластинку, и книжку. — Мне они уже не помогут. А вам… может быть. Если вы, правда, будете искать. Только найдите его. Не дайте ему… совсем исчезнуть.

Она посмотрела на них последним, бездонным взглядом, в котором было всё: и мольба, и отчаяние, и та самая последняя надежда, за которую цепляется тонущий.

— Я буду ждать ваших вестей. Вы знаете, где я живу.

Только тогда она повернулась и вышла из кабинета, оставив их наедине с двумя загадками на столе и неподъёмной тяжестью принятого решения.

Глухая, точно бархатная тишина, воцарившаяся после ухода Веры Семёновны, оказалась обманчивой. Она не была пустой, как грозовое облако перед разрядом молнии. Воздух в кабинете, казалось, всё ещё вибрировал от её отчаянного шёпота и от того беззвучного вопроса, что повис между Арсением и Полиной: «И что теперь?».

Мужчина закрыл дверь, повернулся и прислонился к косяку, закрыв глаза. В висках стучало. Не от усталости, а от переизбытка информации, от давления ответственности, которая легла на плечи внезапно и неотвратимо, как мокрая шинель.

— Ну что, архивариус, — раздался голос Полины. Она стояла у стола, собирая чашки. Движения её были резкими, отрывистыми, выдавая внутреннее напряжение. — Где твой знаменитый порядок? С чего начнём изучение? Со сводок МВД о пропавших без вести или с гороскопа?

— С адреса, — ответил Арсений, не открывая глаз. Он мысленно прокручивал рассказ старухи, вычленяя точки опоры. — Она упомянула съёмную квартиру. Хозяйка, которая «ничего не знает». Это первая точка, где реальность столкнулась с аномалией. Туда и поедем.

— Прямо сейчас? — в голосе Полины прозвучало сомнение. — У нас нет ни мандата, ни даже внятного плана. Мы что, представимся: «Здравствуйте, мы изучаем случаи стирания людей из памяти, можно к вам?»

Арсений открыл глаза и посмотрел на неё. В её взгляде он увидел не трусость, а здравый прагматизм. Она была права. Они были не сыщиками, а… кем? Параноиками с доступом в архив?

— У нас есть кое-что получше мандата, — сказал он, отталкиваясь от косяка и подходя к столу. Он взял блокнот, в который записывал показания Веры Семёновны. — У нас есть её боль, право на правду. А ещё… — он потянулся к стопке старых справочников, — у нас есть «Вся Москва» за прошлый год. Если Алексей снимал квартиру, он где-то оставил след. Хотя бы в объявлениях.

Он говорил это больше для себя, чтобы вернуть привычный ритм. Привычные точки стабильности внутри любой временной, пространственной или мистической аномалии: поиск информации, фиксирование и систематизация. Это была его стихия. Хаос всегда трусливо отступал перед колонками данных.

Полина молча наблюдала за ним минуту, потом вздохнула и кивнула.

— Ладно. Ищем адрес. Если хозяйка выгонит нас с полицией, виноват будешь ты.

— С полицией не выгонит, — пробормотал Арсений, уже листая пожелтевшие страницы. — Если система работает так, как мы думаем, то полиция… её просто не увидит. Как и все остальные.

Эта мысль была одновременно ужасной и освобождающей. Они действовали в слепой зоне официального мира. Здесь не было правил. Были только последствия.

Через час у них на столе лежало три возможных адреса, почерпнутых из онлайн-архивов объявлений и старых записей Веры Семёновны, которые та дрожащей рукой набросала на клочке бумаги перед уходом. Все адреса были в соседнем районе, в тихих, неброских домах конца XIX века, давно превращённых в доходные квартиры.

— Берём ближайший, — решила Полина, уже натягивая пальто. — Если не там, двинемся дальше. Ощущение, будто ищем иголку в стоге сена, который ещё и пытается тебя забыть.

Арсений лишь кивнул, запихивая блокнот и распечатку с адресами во внутренний карман. Его пальцы снова нащупали в другом кармане осколок. Стекло было нейтральным, безжизненным. «Молчишь, — подумал он с какой-то чёрной благодарностью. — Хоть ты молчишь. Премного благодарен тебе за это».

Они вышли из дома, и осенний воздух ударил в лицо влажным холодом. После затхлой атмосферы особняка он показался невероятно чистым и живым. Арсений глубоко вдохнул, пытаясь сбросить с себя липкий налёт вчерашнего кошмара. Безумие осталось там, за толстыми стенами. Здесь был обычный московский день.

Только это ощущение было обманчивым. Они несли безумие с собой.

Первый адрес оказался тупиком. Пожилая женщина, открывшая дверь, смотрела на них искренне недоумёнными глазами и уверяла, что уже лет пять не сдаёт квартиру. Там живёт там внук с семьёй. Её память была ясной и не вызывала сомнений.

Второй адрес привёл их к дверям квартиры на первом этаже. Дверь открыл мужчина лет сорока в спортивном костюме, с наушником в ухе. Услышав вопрос про «молодого человека Алексея», он нахмурился.

— Какие ещё съёмщики? Я тут живу с рождения. Мама эту квартиру от бабушки унаследовала. Вы кто вообще? Риелторы? — его тон стал агрессивным.

Извинившись, они ретировались. На улице Полина выдохнула, выпуская облачко пара.

— Видишь? Работает. Память подчищена не только у близких. У всего контекста. Как будто его вырезали из плёнки, а концы склеили.

— Остался последний адрес, — сказал Арсений, сверяясь с распечаткой. Его голос звучал глухо. Теория теорией, но столкнуться с работающим механизмом забвения лицом к лицу было… унизительно. Это была сила, перед которой логика и факты временами оказывались беспомощны.

Третий дом стоял чуть в стороне, в глубине двора-колодца. Невысокий, в четыре этажа, с облупленной штукатуркой и забитыми досками окнами подвала. Квартира, которую они искали, была в подъезде №2, на третьем этаже.

Поднимаясь по скрипучей лестнице, пахнущей котом и старой капустой, Арсений почувствовал знакомое покалывание в кармане. Он замер на полпути.

— Что? — спросила Полина, обернувшись.

Он не ответил. Вынул осколок. Стекло по-прежнему было тёплым. Но в его глубине, поймав бледный свет с лестничной клетки, на миг мелькнуло и исчезло отражение. Не его лица. Клочок чего-то тёмного и кружевного. Как край чьей-то одежды.

Он судорожно сунул осколок обратно в карман.

— Ничего. Пойдём.

Дверь квартиры №34 была неприметной, покрытой слоями краски. Арсений постучал.

Тишина.

Он постучал снова, настойчивее.

Из-за двери донёсся шорох, потом — скрип половиц. Кто-то подошёл. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо женщины лет пятидесяти, с усталыми, опухшими от недосыпа глазами.

— Вам чего? — голос был сиплым, недружелюбным.

— Здравствуйте. Мы ищем Алексея, — начал Арсений, стараясь звучать максимально нейтрально. — Нам сказали, он здесь снимал комнату.

Женщина уставилась на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Не признание. Нечто иное — паническое, животное.

— Какого… какого Алексея? — прошипела она, и её пальцы, державшие дверь, побелели. — Никакого Алексея тут нет! И не было! Убирайтесь! Слышите? Убирайтесь!

Она попыталась захлопнуть дверь, но цепочка не дала. В этот миг из глубины квартиры, из-за её спины, донёсся другой звук. Чёткий, металлический.

Щелчок.

Тот самый, которым Вера Семёновна иллюстрировала исчезновение внука.

Лицо хозяйки исказилось гримасой чистого ужаса. Она рванула дверь, сорвав цепочку, и захлопнула её прямо перед их носом с таким грохотом, что по лестнице покатилось эхо.

Арсений и Полина стояли, ошеломлённые, глядя на древесину двери. Воздух на лестнице вдруг стал густым и сладковатым. Тем самым знакомым запахом увядших цветов из кабинета Лауры.

Система была здесь. Она не просто стёрла память. Привычно оставила смотрителя, который только что их узнал.