38. Казнь

Мать Алора увидела издалека. Марина ждала ее у подъезда, сидя на скамейке, и уже по фигуре той, девушка поняла, что ждать хорошего не приходится. Мама сидела как всегда гордая, с прямой спиной, но смотрела только в одну точку, а на лице читались усталость и обреченность.

На звук подъезжаемой машины обернулась и выдавила из себя слабую улыбку.

Лихачева выходить не стала, сухо кивнула женщине и уехала, едва Алоре стоило выйти из автомобиля.

— Мам… — Лора сглотнула ком в горле.

— Сейчас Натка подъедет…. – глухо сообщила Марина. – В приюте проверка Роспотребнадзора по трем жалобам… Зайцева носится в мыле…

Алора тяжело села рядом с матерью и закрыла лицо руками.

— Завтра будет отказ… — тихо сообщила она. – Мама…

Женщина молча кивнула, осторожно положив руку дочери на спину.

— Пойдем домой, котенок…

— Почему тебя вызывали на работу? – Лора отняла руки от лица.

— Меня уволили, Лора, — очень спокойно ответила женщина. – Тихо, тихо…. – она увидела как задохнулась девушка.

— Нет…. Нет…. Не мог…. Алексей, он же….

— Он не ответил ни на один мой вызов, Лори, — все так же спокойно сказала Марина. — И ты не смей ему звонить. Получив отказ, он потерял к нам интерес. Ты не играешь по его правилам, значит – использованный материал.

Она сделала короткую паузу, а потом, чуть пожав плечами, добавила с холодной ясностью:

— А может… там и договорнячок какой-то произошел. Не знаю….

Они медленно поднялись по темной лестнице на свой второй этаж, шаги отдавались гулким эхом, будто сама подъездная коробка вслушивалась в их усталость. Дверь скрипнула, впустив их в привычную тишину квартиры — тишину глухую, вязкую, словно здесь уже давно никто не жил. Даже Машка, обычно встречавшая хозяйку громким мяуканьем и боданием о ноги, на этот раз не появилась: видимо, улизнула по своим кошачьим делам. Лишь на подушке Алора обнаружила ее «подарок» — свежепойманную мышь с аккуратно сложенными лапками, точно для услады глаз.

Лора вздрогнула и, отворачиваясь, устало спросила:

— Что нам делать?.. — и, не дожидаясь ответа, пересказала матери все, что произошло за день, каждую деталь, каждое слово.

Марина слушала, не перебивая, только время от времени прикрывала глаза, как будто запоминала каждую фразу, складывала их в тяжелый внутренний архив.

— Наталья говорила днем, что у нее тетка в Калининграде живет… — наконец произнесла она. — Дама боевая, но сильно в возрасте. Своих детей нет, а управляет кучей недвижимости: четыре квартиры, два склада. Самой справляться тяжело, вот и зовет Натку перебраться, помочь, взять все под контроль. Но у Натальи… сама понимаешь, приют, зверье, все это.

— Предлагаешь переехать? — глухо спросила Алора, садясь на диван и зажимая пальцами виски.

Марина тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышалось и бессилие, и решимость:

— А что нас тут держит? Ты планируешь вернуться в университет?

Лора покачала головой, даже не пытаясь притвориться.

— Нет…

— Вот и я так думаю, — спокойно сказала мать, и это спокойствие звучала страшнее любого крика. — В приюте проблемы ведь тоже не случайны, ты же понимаешь. И туда тебе нельзя. Хоть Наташка тебе этого напрямую и не скажет…

Лора кивнула, ощущая пустоту внутри: капкан захлопнулся, выхода – нет.

— Не могу поверить…. – вдруг жалобна прошептала она. – Я не могу поверить, мам… я так виновата… во всем только я виновата, мама…. Почему я не послушалась тебя? Почему? Почему ты мне правду не сказала?

— О чем ты, Лори? – настороженно спросила Марина, ощущая, как холодеет внутри.

— Мама! Я знаю…. знаю…. понимаешь? Ты всегда говорила, что отец – хороший, что он любил тебя… нас, что….

У Марины подкосились ноги. В глазах потемнело, дыхание перехватило так, что она хватала воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба. Губы дрожали, но ни один звук не сорвался.

И вдруг пронзительный, дикий визг разнесся по подъезду. Женский, надрывный, глухой, от которого кровь мгновенно застыла в жилах. Обе вскинулись, в ужасе переглянувшись, и узнали этот голос сразу — Наталья.

Не разбирая дороги, они выскочили в подъезд, сбивая плечами соседей, которые тоже начали высовываться из квартир и выглядывать из-за дверей.

— Уведи! — закричала Наталья, белая как мел, волосы растрепаны, глаза безумно расширены. Увидев Марину, она метнулась к ней и почти взвизгнула: — Уведи ее отсюда! Не смотри! Не смотрите!

Следом за Натальей раздался визг старой Виларовой с первого этажа — визг тонкий, истеричный, будто крыса попала в капкан. В дверях показался Владимир: он только что вошел в подъезд и замер на месте, побелев как молоко, будто перед ним возникло что-то, чего он и во сне не хотел бы увидеть.

Воздух внутри подъезда сгустился до предела, пахнул пылью, кошачьей мочой и чем-то еще — металлическим, страшным.

— Уходите… — прошептал Владимир, глядя в одну точку.

Обе женщины обернулись — и из груди Алоры вырвался вой. Не крик, не стон, а первобытный, дикий, звериный вой, от которого у Марины волосы на голове встали дыбом.

Ее дочь кричала, кричала страшно, ломая голос, падая на колени прямо на холодный бетонный пол и стискивая голову руками так, словно пыталась вырвать из себя этот звук. Она билась об пол плечами, качалась взад-вперед, а из горла все вырывался тот ужасный вой, который перекрывал все остальные звуки — соседские возгласы, визг бабки, плач ребенка на улице.

Она кричала так, что стекло в дверях дрожало, кричала, будто сама ее душа разрывалась, и не могла остановиться.

И только потом, сквозь гул в ушах, до Марины дошло: они все смотрят. Смотрят на то, что застыло у стены подъезда, на то, что вызвало этот жуткий, нечеловеческий крик Алоры.

Выпотрошенная Машка была приклеена скотчем прямо напротив их квартиры. Мертвая. Замученная.

А кровью на стене вывели одно слово: «Шлюха!»

Марина бросилась к дочери, хватала ее за руки, пыталась прижать к себе, хоть как-то унять истерику, но все было тщетно. Лора, точно сорвав все внутренние оковы, задыхалась в непрекращающемся крике, будто изгоняла из себя саму жизнь. Она билась затылком о бетонный пол, вырывалась, не слышала ни голосов, ни прикосновений — словно находилась в другом, чудовищном мире, куда никто не мог проникнуть.

Марине казалось, что они обе падают в черную бездну, без дна и конца. Мозг отказывался принимать происходящее, мир вокруг размылся, перестал существовать.

Белая, как полотно, Наталья дрожащими руками сбросила с себя куртку, закрывая ею страшную инсталляцию у стены, и с помощью Владимира судорожно начала убирать то, что нельзя было показывать ни ребенку, ни взрослому.

А Лора все кричала и кричала, ее голос резал уши и душу, не стихая ни на миг.

Виларова юркнула в свою квартиру, хлопнув дверью, и в ее торопливости слышалась не паника, а что-то мерзкое: радость, предвкушение, словно она смаковала каждую деталь сцены, чтобы потом передавать ее по двору.

Марина ненавидела весь мир. И в первую очередь — себя. Себя, единственную истинную виновницу всего, что произошло.

И вдруг — внезапный удар. На них обеих обрушился поток ледяной воды. Хлестнул по лицам, по плечам, по полу, растекся лужами. От неожиданности Марина замерла, задохнувшись.

А Алора… замолчала. Вода, обжигающе холодная, будто вырвала из нее крик вместе с воздухом. Она затихла, повалилась боком и, дрожа, уставилась пустыми глазами в одну точку.

Тишина, воцарившаяся в подъезде, была такой плотной, что ее можно было резать ножом.

И только Виларова со стуком поставила на пол пустое ведро. Вода стекала с их волос и одежды, собираясь в мутные лужи под ногами.

— Ах ты… — задохнулась Наталья, уже готовая броситься на старуху.

— А ну-ка цыц! — неожиданно властным голосом приказала Виларова. Ее блеклые, всегда мутные глаза вдруг затянуло туманом, и она, казалось, смотрела уже не в подъезд, а куда-то сквозь годы.

— В сорок третьем моя сестра так же кричала… — внезапно четко, чужим голосом, без обычной визгливости, произнесла старуха. — После троих… кричала, рвалась в себе, пока кровь из носа не пошла. И померла бы, кабы бабка моя ее так же водой не окатила…

Ее слова повисли в воздухе, словно эхо из другой жизни, и на миг все замерли — и Марина, и Наталья, и даже Владимир, который до этого пытался прикрыть Алору собой.

Старуха же тяжело выпрямилась, шлепнула ладонью по бедру, будто возвращаясь из далекой памяти обратно в подъезд, и снова стала привычной — сварливой, злой, мелочной.

— Опять мне, старой, весь подъезд оттирать, — пробормотала она зло, возвращаясь в свою квартиру.