43. Горячий кофе

Алора прокрутилась на кровати до самого утра, то впадая в легкую дрему, то выныривая из нее. Горели щеки и уши, а настроение менялось едва ли не каждые пол часа: от злости и негодования до жалости, непрошенной гостьей заползающей в сердце.

За последний год она научилась воспринимать свою жизнь такой, какая есть, училась заново любить ее, радоваться каждому дню. Буквально заставляла себя улыбаться чашке кофе с утра, прибившемуся котенку, веселой или любимой песне по радио. Восстанавливала кусочек за кусочком то разбитое, неживое нечто, что приехало когда-то в Калининград.

Она хорошо помнила ту пустую оболочку, которая вышла из вагона поезда на калининградском вокзале: глаза, не видящие дороги, тело, которое только двигалось по инерции. Из жара и пыли юга она попала в сырую, прохладную свежесть Балтики. Соленый ветер обрушился на нее, пробирая до костей, и именно этот ветер, тяжелый, пахнущий морем, рекой и сырой листвой, стал первым, что напомнило ей: она жива. Жива и чертовски замерзла в своей легкой куртке и тканевых кроссовках, совсем не подходящих здешней осени.

А потом на нее налетел вихрь в виде женщины: хрупкой, маленькой, но такой энергичной, что устоять перед ее натиском было невозможно. Сильные руки, несмотря на возраст, ловко перехватили тяжелые чемоданы из ослабшей ладони Алоры, прежде чем та успела опомниться.

— Милочка, — раздался тягучий голос, с мягким акцентом, словно бы слегка польским, слегка прибалтийским, — ну вы же совсем не по погоде! — сквозь тонкую оправу очков на нее строго посмотрели внимательные серые глаза. — Вам сейчас же нужен отдых, горячая ванна и массаж.

Женщина была элегантна во всем: изящный плащ с тонким поясом, аккуратно уложенные седые волосы, легкий аромат дорогих духов, не кричащих, а едва уловимых. И главное — энергия, такая, что казалось, ей подчинялась сама улица.

Не дав Алоре возразить, дама властно повела ее к небольшому «Матизу» цвета темного вина, распахнула дверцу и мягко подтолкнула внутрь, где сразу включила печку, чтобы в салон пошел сухой, теплый воздух.

— Сидите тихо, не спорьте, — приказала она, сама энергично устроившись за рулем. И, едва пристегнувшись, уверенно тронулась с места. Колеса мягко зашуршали по мокрой мостовой, и машина свернула в сторону острова Канта, туда, где витали запахи мокрой листвы и старого кирпича, туда, где билось сердце города.

Квартира Амалии Львовны, двоюродной тетки Натальи, занимала половину верхнего этажа старого кирпичного дома в центре Калининграда и поражала своими размерами и духом. Потолки под три с половиной метра, широкие окна, из которых открывался вид на зеленые крыши города и вдали — на шпиль кафедрального собора, антикварная мебель, изящные ковры, книги в высоких шкафах под стеклом — все здесь дышало сдержанным, настоящим аристократизмом. Как и сама хозяйка, элегантная, ухоженная, с прямой спиной и горделивой походкой, квартира сразу влюбляла в себя и становилась тихой гаванью для тех, кто в ней оказывался. Для Лоры она стала приютом, островком спокойствия, где можно было собирать себя по кусочкам.

Несколько дней Амалия Львовна дала ей возможность прийти в себя: Лора почти не выходила из своей комнаты, лежала в огромной кровати с резным изголовьем, чувствовала себя больной и разбитой. Она смотрела сквозь окно в крыше на звезды, загорающиеся в прохладных октябрьских ночах, на розовое небо рассвета, на капли дождя, рисующие замысловатые узоры на стекле. Иногда сидела на кухне с видом на двор, пила густой кофе из фарфоровых чашек и училась у Амалии варить его по разным рецептам: по-восточному, в джезве с кардамоном, крепкий эспрессо в старой гудящей машине, нежный латте с корицей.

А потом Амалия вытащила ее в театр. Постучав, вошла в ее комнату и повесила на двери старинного шкафа удивительно красивое платье глубокого синего цвета — элегантное и простое.

Алора медленно приподнялась с кровати и, не веря своим глазам, уставилась на платье, будто оно было из другого мира. На немой вопрос, так ясно читавшийся на лице девушки, Амалия Львовна только чуть приподняла тонкую бровь и слегка склонила голову, как учительница, которая не намерена терпеть возражений.

— Сегодня премьера «Кукольного дома» Ибсена, дорогая, — произнесла она тягучим, бархатным голосом, в котором слышалась привычка повелевать без крика. — Неужели вы собираетесь пропустить открытие сезона?

В ее интонации не было места сомнению — лишь констатация факта: Лора пойдет.

Они провели потрясающий вечер: Амалия блистала в обществе калининградской интеллигенции, опираясь на руку своей молодой протеже. Она ловко вела Алору сквозь шумные фойе, представления и разговоры, вовремя вклиниваясь в диалоги, если девушка терялась, мягко подталкивала ее к новым знакомствам, но вместе с тем невидимой стеной ограждала от излишнего внимания. Лора чувствовала себя рядом с Амалией так, словно за ее спиной выросли крылья: защищенная, но и способная расправить плечи.

Театр был настоящей страстью Амалии Львовны — и Алора невольно разделила ее вместе с этой удивительной женщиной. Взлет занавеса, запах старого бархата, жужжание публики перед началом — все это оживило в ней давно забытые ощущения восторга и сопричастности к чему-то большему.

В ноябре приехала Марина, похудевшая, уставшая, но по-прежнему деловая, и с огромным удовольствием отметила то, что Лора набрала в весе, изнеможенная, нездоровая бледность исчезла с ее щек, а глаза: пустые и холодные, снова научились дышать эмоциями.

Они почти не говорили о том, что произошло в Краснодаре, осторожно обходя эту тему. Марина тут же навела порядок в делах Амалии, которая, не смотря на свою энергию и острый ум, уже не могла полноценно заниматься работой. Упорядочила договора аренды, пересмотрела некоторые из них, довольно жестко заставив нерадивых арендаторов выплатить женщине не только задолженность, но и пени. Они часто обсуждали с Амалией вопросы бизнеса, и пожилая женщина все больше делегировала Марине своих полномочий.

В декабре Марина переехала жить в небольшую квартиру на первом этаже того же дома. Амалия слегка насупилась этому решению: общество этой женщины ей было приятно, и ни за что не отпустила от себя Лору. Никто не возражал. Алоре нравилось общество Амалии, ее рассказы долгими зимними вечерами перед камином, ее тонкий, порой даже черный юмор, ее аристократизм и спокойствие. Амалии нравилась Алора с ее внимательностью, глазами художника и руками пианистки.

На Новый год к ним присоединилась и Наталья, поддавшаяся уговорам навестить на праздниках родственницу. Тогда же Алора узнала новости о разводе Романа – скандальном, жестоком, сопровождающемся войной. Вздохнула, отвела глаза в сторону, не чувствуя ни злорадства, ни жалости. Марина внимательно наблюдала за дочерью, а после, уже в марте, когда Алора внезапно начала работать в одной из крохотных кофеен Калининграда, состоялся у них разговор.

Обе и сами не поняли, как это произошло: слово за слово — и Марина, тяжело вздохнув, наконец призналась дочери в том, что случилось после ее отъезда.

Как на глазах у нее и Володи у Романа случился сердечный приступ, как он упал на газон возле их старого дома, хватая ртом воздух, а она стояла над ним и чувствовала невыносимое искушение — не вызывать скорую, оставить его умирать там, где он свалился. И как, проклиная себя, все же не смогла этого сделать.

Как они мчались в больницу, и единственное слово, которое он повторял, снова и снова, было имя.

Как три дня он провел в реанимации между жизнью и смертью.

Как вышел из больницы другим человеком — разбитым, переломанным, уже знающим правду о том, что происходило вокруг Лоры.

Как отказался даже разговаривать с Леной и Рублевым.

Как забрал у Марины все телефоны, фотографии, распечатки, все следы того ада, что прошла ее дочь, — не для того, чтобы скрыть, а чтобы самому держать в руках. Он читал, смотрел, сортировал, соединял ниточки, которые раньше казались бессмысленными, и шаг за шагом выстраивал картину того ада, через который прошла Лора.

— Он не знал, Лора… — произнесла мать, и эти слова словно давались ей ценой боли. — Не знал, что все это было устроено против тебя. Не он отдавал приказы. Виновен в насилии, да, без сомнения. Но не виновен в том аду, который обрушили на тебя другие.

Им обеим не нужно было произносить вслух имена — они одинаково знали, кто именно создал этот кошмар.

И в этот момент Лора навсегда избавилась от последних иллюзий.

Она просто жила: работала, отдыхала, беседовала с Амалией, гуляла по городу, рисовала. На 25 день рождения получила невероятный, неожиданный, очень дорогой подарок. Пожилая женщина сделала ей дарственную на небольшое помещение в одном из переулков города с маленькой квартирой позади. А Марина и Наталья в тайне от нее обустроили там кофейню.

Лора заплакала от счастья, чувствуя, как расправляются крылья за ее спиной.

Вспоминала ли она Романа? Да, и чаще, чем хотела бы признаться самой себе. Его лицо — упрямое, жесткое, властное — порой возникало в памяти так ясно, что Лора ловила себя на том, как сжимает ладони в кулаки, стараясь прогнать картинку прочь.

Молодая, похорошевшая, окрепшая душой и телом, она неизбежно привлекала внимание мужчин. Разных. Одни — респектабельные знакомые и партнеры Амалии Львовны, пытались ухаживать изысканно: букеты, приглашения в театр, осторожные комплименты. Другие — молодые студенты и постоянные посетители ее кофейни, приносившие ей шоколадки или оставлявшие несуразные записки со своими номерами телефонов.

Но все это вызывало в девушке лишь сухую усмешку или глухое раздражение. Она сама точно не знала, чего ищет и чего хочет, но понимала одно — точно не этих банальных ухаживаний. Ей были противны чужие намеки, пустые фразы, обязательные приглашения на свидание, где выбор будто заранее сделан за нее.

После опыта с Деминым, после кошмара с Романом, она смотрела на мужчин настороженно, словно сквозь стекло, за которым чувствовала себя в безопасности. От брутальных мачо с дешевой самоуверенностью ее буквально мутило; властные боссы, пытавшиеся взять ее «под опеку», вызывали холодное отвращение. Таких Лора отшивала жестко, зло, без малейших оговорок — ударяя по самолюбию колкими словами так, что охотники в дорогих костюмах теряли остатки самоуверенности и отступали.

И порой, после очередной неудачной попытки ухаживаний, лежа в своей кровати, она позволяла себе признать в том, что только Роман, тот Роман, которого она знала до страшного августа, по-настоящему задел что-то в ней. Уважительные разговоры, подсказки там, где они нужны, четкое понимание целей и задач, тонкий, ненавязчивый юмор и редкая для людей самоирония…

Она зло переворачивалась на другой бок и давала себе обещание в следующий раз точно идти на свидание.

Но утром, встречая новый день, снова возвращалась в тот же круг. Та же улыбка для посетителей кофейни, тот же привычный скепсис к мужским комплиментам, та же холодная стена недоверия. И все повторялось снова.

Увидев его, она едва не потеряла сознание от неожиданности. Тот коктейль эмоций, испытанный ею, сложно было даже описать: от холодной ярости до неожиданного смущения и даже страха. Не панического ужаса, а именно страха.

Когда он снял очки и посмотрел на нее своими зелеными глазами, он точно ошпарил ее. Глаза против воли фиксировали насколько сильно он изменился: лицо похудело, в светлых волосах появилось еще больше седины, морщины у глаз стали более выраженными, глубокими.

И тоска.

Звериная тоска в глазах.

Но он и жеста не сделал в ее сторону. Помог женщине, а после – развернулся и ушел не оглядываясь. Не сказав ни слова.

А ей захотелось кинуть в его спину блюдце, причем она и сама бы не сказала зачем.

Только зло зашипела, точно одна из ее кошек, и вернулась к помощи женщине, сидевшей на полу. Дождалась прихода мужа незнакомки и еще пол часа, подливая им крепкий сладкий чай, выслушивала восхищение, как быстро среагировал Роман на обморок. Скрипела зубами от сдерживаемой злости и смятения.

Как он оказался в Калининграде? Что ему тут надо? Зачем приехал? Случайно ли появился около ее кофейни?

Весь вечер и всю ночь эти вопросы, как и примерно сотня других, не давали ей покоя.

Встала злая, раздраженная, не выспавшаяся и уставшая, словно всю ночь вагоны разгружала. С утра все валилось из рук: трижды проливала кофе, готовя его для первых клиентов, едва не уронила поднос с горячими круассанами, и даже любимые краски и кисть отказывались служить ей. В конце концов она отложила все в сторону и, тяжело вздохнув, налила себе в огромную любимую кружку с котом крепкий черный кофе. Долго держала кружку обеими руками, словно грелась о нее, вдыхая горький аромат и пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли.

Тихо звякнул колокольчик над дверью, сообщая о прибытии первых послеобеденных гостей. Лора выпрямилась, потирая затекшую шеи, посмотрела на двери, привычно дежурно улыбнувшись и застыла с маской на лице.

Роман осторожно зашел в помещение, но, не сказав ни слова, сел за один из дальних столиков около панорамного окна. Даже не смотрел на нее, только слегка осматривался по сторонам.

Внутри Алоры разгорался вулкан злости. Глаза стали похожи на два фонаря. Едва сдерживая себя, она подошла к нему.

— Какого хера… — прошипела с такой яростью, прищурив глаза, что казалось вот-вот взорвется.

— Можно… — тихо сказал он, — кофе?

У Алоры тряслись руки. Она тяжело дышала, не веря своим ушам и его наглости.

— Обой… — начала она, но в этот миг дверь снова звякнула, и в кофейню, смеясь и обнявшись, влетела молодая парочка — школьники или первокурсники, целующиеся и громкие, словно весь мир принадлежал только им.

Алора резко выпрямилась, развернулась на каблуках и, сглотнув ярость, направилась к ним, принимая заказ. Голос ее был на полтона выше обычного, но клиенты этого не заметили.

Затем подошли еще гости, и еще, и зал постепенно наполнился привычным шумом и запахами кофе. Но каждый раз, когда она краем глаза скользила по дальнему столику, сердце болезненно сжималось. Он сидел там, терпеливо ждал, неторопливо листал телефон, иногда отвечая на звонки. Спокоен, собран — чужой.

Через час она готова была уже убить его на месте – ни единым взглядом или словом он не выказал никакого раздражения, но и не уходил. Еще через пол часа, она поняла, что кипит от злости, что не может сосредоточится на работе, что путает заказы и деньги.

Дождалась, когда в кофейне осталась пара человек, сварила крепкий, черный кофе, бухнув тут столько зерен, что у любого нормального человека бы язык свело, залила крутым кипятком и принесла ему в большой чашке.

Он спокойно поднял голову.

— Спасибо…

И в тот же миг Лора, торжествуя и дрожа от собственного решения, медленно, с выверенной холодной злостью, опрокинула чашку, и кипяток разлился по его светлым джинсам.

Все произошло мгновенно. Он побледнел до меловой белизны, судорожно вскинул руки, а мышцы лица исказила боль. На висках выступила испарина, губы напряглись, но ни крика, ни стона не сорвалось — только стиснутые зубы, бьющаяся венка на шее и резкий, хриплый вдох.

А внутри Лоры, в ее жилах и сердце, разливался сладкий яд. Яд торжества, злой радости, отравленный, но такой жгучий.

— Простите, — пропела она ехидно, — споткнулась. Выход – там.

Роман тяжело дышал, но встал, медленно, через силу и адскую боль. Молча достал бумажник и положил на стол тысячную купюру, а после, не дожидаясь сдачи ровно пошел к выходу.

Лора смотрела ему в след с мстительной улыбкой на губах, наблюдая, как он выходит на залитые нежарким солнцем улицы, переходит дорогу и садится в машину. И только после того, как он скрылся из ее глаз, она вдруг прижала ладонь ко рту, понимая, что ошпарила человека. Не просто обожгла — температура кофе была такой, что Роману придется обращаться в больницу.

Он же, сев в машину, тихо застонал, прикусив руку зубами. На глаза выступили слезы, он крепко зажмурился от нестерпимой боли, понимая, что под джинсами наверняка сейчас образуются белые волдыри. Сидел минут пять, стараясь не закричать, а потом плавно тронулся с места, мечтая об одном – содрать с себя джинсы и залезть в ледяную воду.

И все же, сквозь эту нестерпимую боль, он ощутил странное, обжигающее чувство — радость. Она ненавидела его, злилась так сильно, что готова была обжечь, унизить, наказать. Но равнодушия не было.