Глава 21. Какой русский не пьет виски

Юл

— Серьезно, ты уступил женщину, которая тебе нравилась — Владу?

Альберт был уже пьян. Еще держался, для незнакомых с ним и вовсе выглядел собранным и деловым, но я видел — в хлам. Он уже приехал пьяный, сразу отпустил водителя до завтра, и я, посмотрев на него, убрал водку и достал виски.

Докатились мы.

Виски незаметно, но твердо стал истинно русским напитком для задушевных бесед.

Если аккуратненько, по одной, к борщу или свинине — то да, водка и ничто иное. А если душу нараспашку, то в культурном коде прописался односолодовый, шотландский. Не перетягивает на себя внимание, не требует ритуалов, не увешан памятью предков, как новогодняя елка.

Тихо, незаметно уводит из области логики туда, где можно. Можно поговорить откровенно наконец.

— Ну, а что я должен был делать?

Вернулся с хренова юбилея, с трудом стряхнув эту… Снежану.

Прицепилась так, что думал — придется силой из машины вытряхивать, уже пошли грустные глазки и песенки из серии «переночевать негде».

Наплевал на пару выпитых бокалов и рванул в берлогу.

Выключил все телефоны, с особым наслаждением — семейный. Заблокировал видеофон, запер ворота, завалил камнями вход и ушел в дальний угол пещеры, где и сидел с мрачным видом третий день.

Спорт не шел, книги не шли, шатался по дому да бездумно наблюдал за взъерошенными облезлыми по весне белками, которые яростно ругались у кормушки.

— Воля твоя, но звучит как-то ненормально… отдал свою женщину сыну.

Альберт «Ехидная сука» Валевский — это человек, который способен достать дьявола, даже если он спрятался под крылом архангела. Достать — во всех смыслах.

Грейдер разравнивал грунтовку, ведущую в поселок, досыпал щебня, ровнял после весенних ручьев и прочих безобразий. Сам махнул рукой, разрешая заехать на территорию, поправить дорогу к дому.

Через пятнадцать минут водитель с очень удивленным видом протягивал мне телефон — невозмутимый Альберт уточнил, что он уже подъезжает и сегодня мы с ним пьем.

— Нет, блядь, ненормально бы звучало, если бы я с собственным сыном за нее соперничал бы!

— Ну почему… — он откинулся на высокую спинку кресла, внимательно посмотрел сквозь бокал на огонь. — Как раз древнее уважаемое занятие. Кто только ни дрался с собственным отцом за женщин и ресурсы. Зевс, Эдип, Гаара…

— Последний это кто? — затруднился я. — Ты меня кончай подавлять эрудицией, я простой парень из Химок, кунг-фу не знаю, знаю прием «рессора от трактора "Беларусь"».

— А диплом МВА у тебя в сортире все еще висит?

— Купил, — я отхлебнул уютного и доброго своего вискаря. Лед решили не добавлять, восемнадцатилетний «Макаллан» хочет дать жару, а не вот это вот все. — Права купил, ездить не купил. Иначе бы понял, что вообще происходит.

— Происходит, друг мой, банальная вещь. Не догнав резвую косулю, охотник плюнул — свежего мяса вдосталь, конь захромал, выпить уже хочется, ну и хрен с ней. Но узрев в ее боку стрелу с чужим оперением, не вынес, взыграло ретивое, и добыча вновь стала желанна.

— Да херня это все! — рявкнул я. — Достали меня эти сладкие сказки про мужчину-охотника. Всегда бесили своей нелогичностью.

Мы устроились на первом этаже у камина, где специально на такой случай стояли два высоких кресла из художественно потертой коричневой кожи. Остальная комната была оформлена в том же стиле: темные тона, натуральные материалы, запах кожи и табака. Охотничий домик — дизайнер меня этим достал. Зачем еще мужику дом на отшибе в глухих лесах? Поубивать кого-нибудь на досуге, а как же.

Меня переупрямить сложно, так что в итоге обошлись без настоящей головы лося на стене и шкур на полу, но атмосфера, видать, осталась.

— Где ж вы видели охотника, который начищает сапоги, заряжает ружья, полдня носится за добычей, пару раз чуть не дохнет, когда добыча начинает носиться за ним, а потом, догнав ее и, ну ладно, пристрелив, теряет интерес и сразу бежит за следующей, не посрав, носки не сменив? Неееееет…

Заметил в своем голосе характерные пьяные нотки. Остался доволен — миссия выполнена. Надеюсь, Альберта тоже отпускает. Он сидел, подперев рукой щеку, и слушал меня так внимательно, будто я секреты Вселенной ему рассказываю. Только съехавшие набок очки выдавали, что Штирлицу уже хватит.

Я продолжил. Меня несло:

— С добычей надо сфотографироваться, отпилить рога, повесить на стену, шкуру постелить у камина, мясо приготовить и накормить всех причастных и непричастных, рассказав им в подробностях, как обгонял, как подрезал, как жалобно смотрел лось в свой последний водопой. Фотки в альбом, ну в соцсети, гостям двадцать лет показывать лысый коврик у камина, внукам травить байки, с каждым разом преувеличивая размер перепрыгнутых оврагов и клыков кабана. Охотник не бросит добычу, пока не использует ее до самой последней крошки, и еще его далекие правнуки будут хранить эти рога на чердаке и не знать, как избавиться от такого счастья.

Я прикончил бокал одним глотком. Альберт снял очки, протер. Но надевать не стал, сложил и убрал в карман пиджака. Откинулся в кресле, сощурившись на огонь.

— Если бы я хотел азарта погони и вот этого всего, я бы ее до упора добивался. Но нет.

А зря, блин. Если бы не уперся в свою обиду, сейчас бы не обтекал.

— Ты же скучаешь, если не надо бороться. Посмотри на себя. Пять лет зарастал мхом и бородой, похоронил себя здесь. А только появилось за что подраться — сразу взбодрился и на вид уже не суровые пятьдесят с хвостом, а невнятные сорок.

— Да ни хера, — поскреб трехдневную щетину и решил утром все-таки побриться. «Пятьдесят с хвостом?!» — Я, сколько себя помню, постоянно въебываю, выкручиваюсь, добиваюсь. Для того, чтобы в итоге спокойно сесть в кресло и насладиться уже плодами труда. Да я со своими стамесками был охеренно счастлив, поверь мне. И с удовольствием туда вернусь.

— Не скучно?

— Вообще нет. Тихо, спокойно. То, что я хорошо умею добиваться, не значит, что мне это нравится. Я не охотник. Я просто добываю свое. Потому и бросил — не мое.

— А теперь, стало быть, опять твое?

Я подумал, вертя бокал в руках.

Хорошо подумал.

Несмотря на то, что в алкогольном тумане мозги вертелись так себе, все остальное как раз расслабилось.

— Как называется то ощущение, когда не твоего круга, не твоего типажа, некрасивая, непафосная, вообще вся не такая, как нужно женщина вдруг начинает занимать все мысли? Готов убить любого, кто ее обидит, даже собственного сына. Когда она делает невыносимо глупые и жестокие вещи, больше всего хочется ее обнять и не отпускать. И что бы она ни делала — все поперек, но все в строку на каком-то высшем уровне?

— Любовь, Юл, — Альберт насмешливо отсалютовал мне бокалом, рванул пуговицы, расстегивая рубашку, взъерошил седую голову и тихо хрипло рассмеялся. — Добро пожаловать в клуб, друг.

Сижу, перевариваю.

Самое время спросить, что такое любовь. Но сомневаюсь, что Алик ответит. Сдается мне, решение у этой задачки для каждого свое.

Думал когда-то, что влюбился в Ольгу, ну а как иначе? Это ведь оно — ночевать под окнами, целоваться до трещин на губах, тратить все деньги на подарки, наплевав на себя?

Не выпускать из постели по два дня.

Потом оказалось, что это до первых проблем. Когда эти непроницаемые черные глаза бесят, бесят, бесят! Хотя вчера целовал их до одури. И завтра будешь целовать, но какой-то участок сердца уже онемел, отмер и мешает с прежней ясностью говорить «я тебя люблю».

С детства не выносил вранья про свои чувства. «Прости меня, бабушка, мне очень жаль» застревало в горле, если было нисколько не жаль. Был за это не раз бит, но так и не научился.

Поэтому так больше ни разу и не сказал никому из последующих жен и любовниц.

Даже мысленно.

Загрузил меня Альберт, ничего не скажешь.

— Неужели ты ее правда не ревнуешь к сыну? — поинтересовался он.

Любит выворачивать людей наизнанку. Потому и друзей у него немного.

— Алик, это же Влад. Ты пойми.

— А что Влад?

— У тебя ведь нет детей?

— Нет, — кривая усмешка, за которой прячется… сожаление?

— Тогда не поймешь. В тот момент, когда они появятся, все изменится. Ты уже не просто какой-то там крутой мужик, ты отец. Ты сделал самое главное, что вообще существует в мире.

— Технически — не ты.

— И от того все только острее. Ольга создала его из себя, вырастила внутри, их связь неоспорима. Мне же пришлось свою причастность к этому существу — доказывать. Кормить птенца своей плотью, чтобы обрести такую же связь. Он не просто часть меня, он продолжение, он моя стрела в будущее. Все, что я когда-либо делал — ради него.

— И сейчас, когда ему нужна твоя женщина…

— Это знаешь, как в сказках — пришло настоящее испытание. Отдай то, что ценишь больше всего. Всегда думал, за него жизнь отдам, а тут надо отдать Соню. И как-то если выбирать, то не уверен, что ее отдать легче…

Альберт сидел задумчивый.

— Жизнь, говоришь…

— Я смотрю, ты уже о своем.

— Да, Юл, я о своем…

— У тебя же все клеилось и ладилось в тот раз?

Он промолчал, только смерив меня насмешливым взглядом.

Ну да, за своими пиздостраданиями я и не приметил этих мелочей — что приехал он пить ко мне, например, хотя обычно мы куртуазно сидели у него — дегустировали что-нибудь редкое и курили сигары. Мои простые развлечения на природе до его стандартов не дотягивали.

Что так бестактно выцепил меня, проигнорировав все таблички «оставьте меня в покое».

Что выглядит потрепанным и потемневшим. Херово выглядит.

Но ничего не рассказывает. Гордый, сука. Или считает, что я ему ничем не помогу. Особенно в таком состоянии.

— Женщины! — я поднял бокал. — Как с ними ни обращайся, хоть игнорируй как ты, хоть потакай, как я, а итог один — какая-то однажды пробивает броню или проходит твой лабиринт с загадками. И вот ты уже у ее ног беспомощный и распяленный на кровавом алтаре, а она держит твое сердце в руке и занесла над ним нож.

Он молча чокнулся со мной и выпил бокал одним махом.

— Пойдем прогуляемся, — предложил я, с трудом поднимаясь из кресла.

Затекшие мышцы самозабвенно мстили за пропуск тренировок. В моем возрасте поздно бросать спорт. Спина не оценит. Теперь надо поддерживать форму, пока способен передвигаться, иначе сердце доходчиво и быстро объяснит, где ты был неправ. Последнего шанса не даст, вот сейчас — последний шанс.

Мы захватили бокалы.

Да и почти пустая бутылка тоже пошла с нами.

Апрельская морось на улице освежала и настаивала на том, что скоро-скоро настоящая весна, а за ней — томное жаркое лето. Надо только подождать совсем немного.

Альберт покосился на лестницу в подвал:

— Доделал свое кресло?

— Не лежит душа.

— Мой тебе совет — делай колыбель.

— Ой, иди ты. Одного балбеса мне и так много.

— Одного много, второй будет в самый раз. Он вырос, вложи свое большое сердце в следующий проект. Все яйца в одну корзину не кладут.

— Мои яйца — мое дело.

— Тебе их уже прищемили.

Он посмотрел на меня слишком острым взглядом. Никак не расслабится человек, только зря на него алкоголь переводить.

— Что? — спросил я. — Я чего-то не вижу?

Ничего не ответила золотая рыбка, только догналась еще вискарем и разлила по последней.

— Ты лучше скажи, почему у тебя-то не ладится? Сына вроде нет… — усмехнулся я. — Ты не умничай, знаешь. Если тебя так приперло, так иди и женись. Поверь мне, всегда помогает.

Альберт рассмеялся горько и сухо.

— Что? Неужели не помогает? — изумился я. Не было в моей биографии женщины, которая не повелась бы на искреннее предложение пожениться.

Для женщин это как орден — была, воевала, заслужила. Это для мужчин каждый развод — шрам от пули.

— Представь себе, не в этом случае.

— Да уж, человек ты необычный и проблемы у тебя необычные… Моя наоборот, — я вздохнул, поднимая глаза к черному небу с бесконечной россыпью бриллиантовой крошки.

— Замуж хочет?

Кивнул, тоже допивая последние глотки. Ну и хватит нам. Хороший виски в голову не бьет, он мягко и незаметно опутывает тебя толстыми веревками, вымоченными в болотном тумане.

— Но не за тебя.

Кивнул опять.

— Скажи, Юл. А Влад как — планирует жениться? —

— Даже близко не собирается.

— Так как ты думаешь — надолго это все? И зачем это Владу.

— Соня же…

— Это для тебя она «Соня же». А для него?

Снова этот пристальный взгляд.

— Предлагаешь мне подождать, пока она ему надоест? Спокойно смотреть на то, как она с ним…

— Предлагаю тебе расставить приоритеты. Соня, Влад, гордость.

— Выбери любые два? — хмыкнул я.

— Нет, — покачал головой Альберт. — Выбери что-то одно. Все, пошли спать, не семнадцать нам уже.

Только что-то не спалось.