Глава 27. Любить во всех смыслах

Юл

Кажется, я нашел секрет Сплюшки.

Она не должна успеть испугаться.

У нее такая нежная тонкая кожа, особенно на запястьях, такие маленькие пальчики, которые хочется облизывать по одному, такая нереально мягкая грудь — хочется остановиться, подождать, насладиться моментом, испробовать до конца.

Но я уже понял: стоит перестать ее удивлять, чуть-чуть притормозить с интенсивностью ощущений, как из ее глаз исчезает поволока, и она смотрит на меня попеременно то с ужасом, то виновато. Шутки шутками, но она — вызов. Ее надо завоевывать каждую секунду, не расслабляться, вообще не думать о себе.

Зато награда так сладка…

Веду пальцами по внутренней стороне руки — и у нее срывается дыхание.

Выманиваю язык из ее рта, затягиваю в долгий поцелуй — и она требовательно тянется губами за мной, когда он кончается.

Сжимаю губами ее розовый сосок, обвожу языком по кругу — и она непроизвольно стискивает бедра.

Кладу пальцы ей между ног, нежно раздвигая складочки — она уже стонет.

Мне совершенно сносят башню изгибы ее тела: мягкая линия груди, текучая, изменчивая, переход к талии, по которому моя ладонь проводит еще и еще, потому что ощущение такое манящее, что я рискую завоеванным преимуществом ради еще одного раза, круглый живот, который терпит только поцелуи — от касаний рук Соня просыпается и начинает зажиматься.

Мне некогда даже раздеться — передо мной самая мягкая, сладкая и манящая женщина, и тратить драгоценные секунды даже на то, чтобы стянуть футболку, кажется преступлением. Все успеется, пока я еще не насытился ее нежной кожей, теплой и гладкой, ее поцелуями, что становятся все смелее, запахом ее волос. Тем, как она льнет ко мне, как подается навстречу пальцам, размазывающим ее влагу по внутренней стороне бедер. Дразню ее, не иду дальше, путешествую вдали от цели, хочу заставить умолять. Но она только кусает губы и дрожит от моих касаний.

Заглядываю в ореховые глаза, затуманенные удовольствием, и не могу не поддаться минутке самодовольства — Соня часто дышит, то и дело облизывая пересохшие губы — или их облизываю я. На ее щеках румянец, глаза блестят, волосы растрепались. И она уже не замирает испуганным зайцем в свете фар, не сжимается — все чаще встречает новые и новые касания со стоном нетерпения. И это все — только начало…

Хотя ее тело все целиком говорит, нет, орет мне «Да!», я не могу не замереть, чтобы спросить:

— Ты… хочешь?

Слишком у нас была непростая история.

Вместо ответа она царапает мою грудь короткими ногтями, пытаясь подхватить ткань футболки — тянет ее вверх, стаскивая с меня, но ей не хватает длины рук, так что приходится помочь и избавиться от нее самому.

Маленькие нежные пальцы ложатся мне на плечи, Соня смотрит распахнутыми глазами, гладит меня по рукам, по груди, словно ласкает пони, подаренного на десятый день рождения. И столько же восхищения в глазах.

Перекатываюсь так, чтобы оказаться над ней, опираюсь на локти и опускаюсь ровно настолько, чтобы коснуться ее губ. И снова выпрямляю руки. Мне нравится это упражнение, включу его в тренировку.

Она проводит рукой по моей голове — там уже что-то отросло, забыл побриться со всеми этими делами — и улыбается. Ах ты, маленькая зараза!

Нахожу ее губы и заставляю на следующие пять минут забыть и о пони, и о моей лысине, только выгнуться так, что твердые соски касаются моей груди.

Моя девочка.

Моя женщина.

Моя.

Соня гладит ладошками меня по груди, спускается на живот, и я прикрываю глаза от удовольствия.

Но вот когда она начинает расстегивать джинсы, становится нелегко. У меня такой стояк, что натянутая ткань чуть не лопается. Пояс еще поддается, а пуговицы уже нет. Тем более, когда я чувствую ее копошащиеся там ручки, ситуация становится еще критичнее.

Выдыхаю, ловлю пальчики и целую их. Дай мне самому, маленькая.

— Но я хочу… — жалуется Соня.

Что мне остается, кроме как улыбаться?

— Сейчас все будет, — обещаю ей.

Вдыхаю, выдыхаю, проклинаю ширинки на пуговицах и цивильную одежду. Когда несколько лет ходишь исключительно в спортивном, забываешь о некоторых особенностях. Пока я вожусь, одной рукой удерживая свой вес над Соней, она вообще не помогает. Наоборот — пользуется ситуацией и берет инициативу в свои руки. Пока ее губы только оставляют дорожку поцелуев от моей шеи до живота, я еще терплю, но когда наглый язычок касается низа живота, а руки скользят по моей спине, я понимаю, что рискую взорваться прямо сейчас.

Приходится поторопиться с пуговицами. Побежденные джинсы я стаскиваю со сверхзвуковой скоростью. Ловлю шаловливые пальчики, сплетаю их со своими и опускаюсь на Соню сверху, все еще удерживая большую часть веса на руках — но мне так хочется почувствовать ее всей кожей.

Освобожденный член трется о ее влажное междуножие, и внизу живота нарастает томительная боль, жажда, желание. Потираюсь головкой о сочащийся влагой вход, дразня уже не сколько Соню, сколько себя.

Сознательно не тороплюсь.

Так мучительно долго я этого ждал, что каждая следующая секунда промедления доставляет какое-то мазохистское удовольствие.

Черт! Резинки!

Чуть не забыл, кретин.

Добровольное промедление оборачивается принудительным. Чуть не рычу, тянусь к ящику тумбочки и вслепую пытаюсь нашарить пакетик. Вот прошли времена, когда ящики были забиты под завязку, а зря…

Разрываю упаковку зубами, и тут нежная скромная Соня перехватывает у меня презерватив и ее пальчики ныряют вниз, нащупывая мой чуть не звенящий от напряжения член.

— Ой! — говорит она, раскатывая латекс до конца. — Ого!

Что ж, можно считать, что разговор, везде ли я такой большой, в какой-то степени все же состоялся.

Мы смотрим друг другу в глаза, я кладу ладонь на ее затылок, прижимаюсь к губам и вхожу внутрь почти на всю длину, но медленно, медленно, медленно. Позвоночник словно прошивает горячая игла. В последнюю секунду не выдерживаю и резко толкаюсь до конца — мы стонем одновременно. Она такая мокрая внутри, такая горячая, такая шелковая. Застываю ненадолго, чтобы не кончить сию же секунду.

Нет, я достаточно накосячил с Соней, еще только не хватало разочаровать ее в самый ответственный момент. Когда напряжение немного отпускает, начинаю двигаться, но тут же вновь становится не до наслаждения завоеванной крепостью. Приходится балансировать на грани разрядки, отвлекая себя всеми возможными способами. Но каждое движение Сони — цепляется ли она пальцами за мои плечи, обхватывает ли ногами за пояс, вжимается ли в грудь своей невозможно мягкой грудью — приводит меня на грань. Сжимаю зубы, ловлю ритм, при котором моя Сплюшка начинает дышать чаще и прикусывать губы отчаянней, и остаюсь в нем.

Она мягкая, я утопаю в ней, как в облаке, мне кажется, что с каждым раскачивающим нас движением, меня отпускает еще одна тяжелая мысль, расслабляется еще один натянутый нерв. Толкаюсь в нее, чтобы отдать все напряжение сегодняшнего дня и понимаю, что никуда и никогда ее теперь не отпущу. Буду прятать звон свой в мягкое, в женское.

Да, приходится вспоминать стихи, иначе сейчас никак. Чтобы не оправдываться потом «я слишком сильно тебя хотел, давай второй раз, я не подведу».

Ловлю ее губы, целую шею, сжимаю губами затвердевшие каменные соски, жду стоны, улыбаюсь всхлипам, раскачиваю ее древним вечным ритмом, мягкую, сладкую, теплую.

Ну как тебе сделать еще лучше, хорошая моя?

Останавливаюсь, завожу ладони под ее спину и одним движением, не размыкая нашей связи, переворачиваюсь на спину, устраивая Соню сверху. Она разом насаживается на меня до конца, вскрикивает и упирается ладонями мне в грудь, ощутив в себе действительно всю длину.

Вот так я могу ее трогать, гладить по спине, сжимать задницу, накрывать ладонями грудь вообще без помех. Пока она приспосабливается и пытается найти свой ритм, успеваю немного остыть. Хотя возможность видеть, как подрагивает ее грудь и оглаживать бедра нивелирует это преимущество. Ничего-то я не выиграл.

Кладу ладони на ее бедра, свожу большие пальцы в середине и слегка надавливаю на губки, заставляя их расходиться и открывать главное сокровище. Один палец на клитор, другим рисовать круги на мягком животе — Соня движется вверх-вниз, опираясь на колени и сама регулирует скорость.

— Давай… — шепчу я ей. Она склоняется, щекоча мне грудь волосами, целует меня, а я ускоряю движения пальца. Соня прикусывает мою губу, вцепляется руками мне в плечи, вся сжимается, и когда я еще поддаю бедрами, вдруг стискивает меня невозможно туго, почти больно. По ее телу волнами прокатывается дрожь, она резко вдыхает и замирает — а я нет. И дрожь не затихает, а превращается в судороги, Соня падает мне на грудь и кричит. Кричит прямо мне на ухо.

Но я не жалуюсь.

Это самый лучший звук в мире.

Пока она тихонько вздрагивает от остатков удовольствия, я сжимаю ее руками, притискиваю к себе и делаю несколько быстрых мощных движений, входя в текущую медом и молоком глубину. Хватает совсем немного, чтобы по игле в позвоночнике пробила молния, фейерверком разлетевшаяся в паху.

Никогда не хватало терпения и самодисциплины, чтобы проверить теорию о том, что чем дольше оттягиваешь оргазм, тем он ярче, а тут невольно пришлось — и о, да!

Сколько лет потеряно.

Укладываю свое чудо рядом на кровать и ухожу в ванную.

Когда возвращаюсь, сначала думаю, что она уже заснула, но когда ложусь рядом, Соня открывает сонные глаза.

— Ты обалденный, — говорит она. — Спасибо.

— Спасибо? — изумляюсь я. — Ты сказала спасибо за секс?

— За… оргазм, — смущается она.

— My pleasure, и это действительно было для меня удовольствием, — улыбаюсь я этой дурочке.

Она не откликается, а смотрит серьезно и пытливо, словно хочет о чем-то спросить. Но не спрашивает, а я пока не настаиваю. Мне слишком хорошо.

Просто любуюсь ею. Нет ничего прекраснее удовлетворенной женщины, особенно если в этом есть и твоя заслуга. И уж точно нет ничего прекраснее любимой удовлетворенной женщины. Если бы она была еще и любящей — было бы совсем идеально. Но тогда я бы умер от совершенства этого мира, так что нормально, все в порядке.

— Почему ты так смотришь? — спрашивает Соня.40654f

— Ты красивая, — признаюсь честно.

— Да брось, — морщится она. — Я… — кажется, она спотыкается о слово «толстая», но жалеет меня, старика, не хочет, чтобы я уходил в монастырь и меняет его на: — …Обычная.

Глупая Сплюшка.

Поднимаю отяжелевшую руку и обвожу пальцами контур ее рта:

— У тебя такие красивые губы, — говорю тихо. — Маленькие, идеальной формы. Женщины часто меняют макияжем форму губ, потому что недовольны своей. А тебе не нужно, у тебя идеальные уже есть.

— Правда? — удивляется Соня и, кажется, с трудом подавляет порыв сбегать к зеркалу.

— Правда, — киваю я и глажу ее ушко. — У тебя такие изгибы ушной раковины, что кажется — она сделана из раковины морской. Самой нежной и фарфоровой, что нашлась.

Соня хмыкает и с удивленным лицом щупает свое ухо.

— А еще у тебя маленький симпатичный носик.

— Ну уж нос-то… — возмущенно бормочет Соня.

— У тебя длиннющие ресницы и необыкновенный цвет глаз.

— Обыкновенный, карий!

Я притягиваю ее к себе спиной, обнимаю:

— А какие у тебя сиськи… сейчас расскажу…

Кладу ладони на ее грудь, снова удивляясь и восхищаясь ее нереальной мягкостью.

— Хва-а-а-атит, — стонет Соня, но не отбивается. — А то я сейчас расскажу тебе, какой у тебя красивый…

— Что? — коварно спрашиваю я. — Расскажи!

— Ну нет.

— Некрасивый? — огорчаюсь я.

— Невозможный!

— Ну почему же, я только что доказал, что вполне возможный… И знаешь, что? — Я прислушиваюсь к себе и понимаю, что то, как ее задница трется об этот самый красивый и невозможный, навевает меня на определенные мысли. — Готов повторить.

— Тебе же надо поспать! — ужасается Соня.

— Пожалуй, я готов поменять сон на вторую серию, — говорю задумчиво.

Это не чтобы сильно удивительно, но, пожалуй, давненько не случалось.

— Я тоже хочу спать, — жалобно сообщает Соня, пока мои пальцы медленно, но неуклонно спускаются к ее бедрам.

— Ты на диване поспала, пока я работал, — безжалостно сообщаю я.

Мы все-таки засыпаем, но только через час.

А еще через два меня будит звонок видеофона.