Глава 34. Сладкая девочка

Юл

Когда тебе пятнадцать, любовь — это страх. Страх унижения, страх отвержения, страх непонимания.

Ходишь под ее окнами, и боишься, и надеешься якобы случайно встретить. Дежуришь ночами, потому что все равно не уснуть, а тут есть надежда увидеть хоть мельком.

Чувствуешь всепоглощающий ужас, когда она улыбается кому-то другому — неужели он успел первым, неужели она теперь потеряна?

Сам обжимаешься с другими, потому что с ними способен и пошутить, и обнаглеть, и развернуться во всю мощь харизмы. С ней рядом язык примерзает к нёбу, потеют руки и невозможно представить, что можно осквернить ее теми мыслями, что между делом мелькают о других.

Когда тебе двадцать, любовь — это взрыв. Только что мир был предсказуемым и простым, у девушек была своя, вполне приземленная, хоть и приятная функция, но в принципе они были где-то на вторых ролях. И вдруг, в одно мгновение, все меняется.

Только она — смысл. Только рядом с ней мир цветной. Хочется орать, бежать, взобраться на Эверест и спуститься в Марианскую впадину — только это ее достойно.

Да и надо потратить куда-то всю невероятную энергию, которая бурлит, клокочет и закручивается воронкой урагана в голове.

Когда тебе тридцать пять, любовь — это тепло. Общие вкусы, похожие мысли. Я поделюсь своим миром, ты поделишься своим, обменяемся накопленным опытом, расскажем о пройденном пути.

Можно идти и одному, но вдвоем — интереснее. Можно спать и одному, но вдвоем — уютнее. Можно все одному, но вдвоем — это выбор. Наконец-то ты рядом. Такая, какой всегда не хватало, от каких всегда отказывался. Теперь можно. И даже необязательно разговаривать. Молчать, оказывается, тоже хорошо.

Когда тебе сорок восемь, любовь это снова страх. Но теперь не за себя. Ты уже знаешь, на что способна бессердечная судьба. Как нежданно может повернуться жизнь. Просишь надевать шапку, звонить по приезду, сходить к врачу, потому что любая мелочь может оказаться тем, что отнимет ее у тебя.

Непрерывная тревога, и сквозь нее, усилием воли, как способ справиться с беспомощностью и бессилием — забота под грузом обстоятельств.

Все, что казалось неважным, от чего можно было отмахнуться, списать на женские капризы — становится первоочередным. Потому что ты знаешь теперь, что именно в капризах — ее свобода рядом с тобой, ее доверие и открытость.

И хуже нет — это утратить. Потому что следующей любви можно и не дождаться.

Умирать, не любя — что может быть страшнее?

Моя девочка спит у меня на руках. Такая нежная, такая испуганная и ранимая. Оставшаяся сегодня со мной, чтобы после долгой любви заснуть у меня на груди. И проснуться с утра рядом, никуда не торопиться. К чертям все, пусть хоть весь мир сгорит.

Все телефоны выключены, ворота заблокированы, и даже Альберт, если захочет, не прорвется.

Хотя нет, он-то прорвется. Сову пошлет или ракету. Но остальные точно нет.

Сегодня весь день для Сони.

Вместо того, чтобы спокойно спать, смотрю на нее, и сердце бьется чаще.

Бесцеремонная Филомена напросилась с нами в кровать и сейчас придавливает мне ноги — нагло и умильно, как умеют только кошки.

Где-то там уже отгремел рассвет, а здесь темно, тепло и тихо, как я и обещал. Только светодиоды едва светятся зеленым как кошачьи глаза.

Смотрю, и не надоедает.

Уже трепещут ресницы, уже дыхание не такое глубокое.

Уже открывает глаза — и первый взгляд испуганный.

Всегда буду тут и всегда буду рядом, чтобы этот утренний взгляд становился все мягче и расслабленней, чтобы ты просыпалась со счастливой улыбкой.

— Доброе утро, — прошептала Соня.

— Доброе…

Привлек ее к себе, прижал теплую и такую гладкую со сна. У хорошо выспавшейся женщины кожа почему-то особенно нежная, такого эффекта никакими кремами и процедурами не достичь. Только позволять ей спать столько, сколько желает. Тогда ласкать и гладить ее с утра так невыносимо приятно, что останавливаться не хочется.

Соня извивалась и терлась об меня, подставляя под ладони плечи и бедра, грудь и шею, и скоро со всей железной неизбежностью встал… вопрос.

Маленькие пальчики моментально оценили всю его неизбежность.

— Фила, кыш, — предвкушающе сказала Соня, нагло вытурила сонную кошку и плотно закрыла дверь спальни.

А потом откинула одеяло и…

Ооооо…

Ее влажный теплый рот, язычок, обвивающий головку, пальцы, сжимающие ствол. Сначала слишком сильно, но она как-то угадывает, и они остаются лишь легкими касаниями, а потом она убирает их вообще, оставляет только губы, снизу вверх и сверху вниз по стволу, легкие прикосновения зубов, но она укутывает их губами и твердость в мягкой оболочке, влага…

Она закрывается одеялом, но я откидываю его обратно, потому что хочу смотреть, как движется ее голова вверх-вниз, как колышется грудь от этих движений.

От паха волнами расходятся тепло и расслабление, доходят до самых кончиков пальцев, словно кто-то распылил мощнейший миорелаксант.

Не могу сказать, что Соня безупречно умела. Я не помещаюсь целиком у нее во рту, она пытается взять глубже, но кашляет и больше не пробует. Не надо. Не хочу чтобы ей было неприятно.

Она протягивает руки, я ловлю их в свои ладони, поддерживаю, пока она надевается губами на меня, окутывая нежным жаром, гладкостью, томностью своего рта, пока скользит, облизывает, сжимает.

Останавливается, вынимает мой член изо рта, чтобы передохнуть, но вместо того, чтобы просто подрочить рукой, высовывает язык и щекочет им край головки. Легкие касания, трепещущие как крылья бабочки. Они запускают реакцию — и с этой секунды любое прикосновение отдается эхом нежного этого трепетания, ведет к неизбежному.

Когда она снова надевается ртом, как может глубоко, вся кровь тела, кажется, стремится в одну точку. Острое удовольствие растет так быстро, что я даже пугаюсь на секунду, кладу руку ей на голову, чтобы приостановить. Но она понимает это совершенно иначе, ускоряет движения, добавляя трепещущий язык… и поднимает на меня глаза.

Вот в этот момент я точно не выдерживаю этого якобы невинного орехового взгляда, этого зрелища ее на четвереньках с моим членом во рту, покорности и вызова.

Удовольствие концентрируется, густеет, сжимается в одну невыносимо сияющую точку, и мне кажется, что я дохожу до невероятных уровней температуры, моментально, как градусник в мультиках, взрываюсь, выплескиваясь чистой лавой прямо на ее высунутый язык. В последнюю секунду не выдерживаю и запускаю руку ей в волосы, чтобы не дать отстраниться, но она и не собирается — наоборот.

Это избавление от наслаждения — наслаждение не меньшее, чем оно само.

Соня ставляет меня опустошенным, размазанным по кровати и бессильным. Меня словно переехал каток, не поднимается рука — разве что обнять ее, когда она, облизываясь, устраивается у меня под мышкой.

И немного притянуть к себе, чтобы поцеловать припухшие губы:

— Ты охренительная женщина.

— Ты вкусный.

Мне нравится.

Мы еще валяемся в постели, пока мои мышцы наконец не возвращаются в боевое состояние из того желеподобного, в которое их вогнала одна прекрасная женщина.

Очень хочу отплатить ей тем же, но она протестует и требует душ, чистить зубы и завтрак.

Филомена из-за двери мявом и царапаньем напоминает, что у кошечки тоже есть потребности.

Так что разврат приходится немного отложить. Ничего, еще успеем. Как там Соня сказала: «рано еще разнообразить»? Значит, будет еще и поздно. Еще много-много у нас будет ночей и пробуждений вместе. Все успеем.

— Я ничего не взяла с собой… — растерянно смотрит Соня на свою вчерашнюю одежду. Я бы так и оставил ходить голой. Но пока не заикаюсь. Не спешу.

Выдаю ей свою футболку, и она в ней тонет. Горловина превращается в роскошный вырез, который обнажает округлое плечико, на котором я тут же оставляю десяток горячих поцелуев. Но эта женщина непреклонна — душ и зубы!

Не хочу отпускать ее одну даже в собственную ванную, так что мы чистим зубы вместе. Любуюсь тем, как мы смотримся в зеркале, ловлю в отражении ее взгляд, и она так забавно смущается, что явно думала что-то похожее.

Давно у меня не было такого счастливого утра.

— Давай съездим купим тебе зубную щетку, Сонь.

— Вот же она!

— Это гостевая, нормальную, правильную. И домашней одежды. И полотенце повеселее моих серых. И шампунь какой-нибудь.

— Мне нравятся твой!

— Это не мой, это гостевой, — провожу я ладонью по бритой голове и смеюсь, когда она смущается. — Тебе нужны здесь кремы, косметика, духи, наверное…

— Я особо не пользуюсь этим всем.

— Ничего не знаю, ты же девочка. Купишь, что тебе надо.

— Да не надо ничего!

Прекрасный повод для утренней перепалки. Соня утверждает, что прекрасно обходится одним кремом «для всего», я предлагаю не скромничать, хочу, чтобы у меня ей было уютно. Она упрямится и утверждает, что нисколько не скромничает, я замечаю, что видел ее ванную, и не верю, что все эти баночки принадлежат одной маме-пенсионерке.

Так мы доходим до кухни, где приходится включить подогрев полов, потому что там плитка, а Соня босиком.

— И тапочки! — подытоживаю я список покупок.

— Перестань!

Открываю холодильник.

Повара вызывать не буду, у нас глубокое погружение, никаких посторонних. Завтрак буду готовить сам. Достаю грудинку и размышляю. Мне-то лучше омлет, а вот Соню чем кормить…

— Что ты ешь на завтрак?

— Что бог послал, — пожимает Соня плечами, накладывая кошке корм.

— А все-таки?

— Ну, яблоко или что осталось с вечера.

— Завтрак — это важно.

— Давай, я приготовлю? — Соня тоже заглядывает в холодильник.

— Ты? — достаю свои смеси для белкового омлета, выкладываю на сковородку бекон.

— Я умею готовить! — возмущается она.

— Нисколько не сомневаюсь, но ты же у меня…

— В гостях? — коварно улыбается она.

Вот ехидная ехидна. Сделала.

— Да, уже не в гостях… Ладно, за продуктами тоже заедем, купишь все, что хочешь приготовить, раз уж тебе неймется вести хозяйство. Но, извини, мне нужен белок, так что я буду корректировать.

Как я и думал, мой атлетский завтрак не вызывает у нее диетических протестов. Так постепенно вернем Сплюшку к нормальной еде, а не этим глупостям с листиками салата. Кто ж так худеет? Это вредительская диета для уничтожения мышц, а нам нужна, наоборот, крепкая и сильная Соня. У меня на нее много планов.

— Одежду тоже купим, — комментирую я, пока она одевается после завтрака.

— Я привезу свою, я просто растерялась, — протестует она.

— Ага… — легкомысленно киваю. На месте разберемся, кто кого переупрямит.

Надо будет ей выделить место в гардеробной. То, что у Сони будет свое местечко не только у меня в сердце, но и у меня в доме, наполняет меня теплом. Момент, когда женщина переезжает к тебе и опушается, обустраивая все вокруг под себя, даже приятней момента, когда въезжаешь в новый дом сам.

Мы все-таки выбираемся из бункера, и я всерьез первые несколько километров опасаюсь, что сейчас кто-нибудь обломает наш беззаботный выходной, и в принципе морально готов достать из багажника и держать поближе хорошо заточенную саперную лопатку. Но никто не мешает — или вовремя соображают про лопатку — поэтому до торгового центра мы добираемся без приключений.

Соня направляется в супермаркет, я тяну к магазинам одежды. Что бы она там на себя ни наговаривала, у меня масса больше, я побеждаю.

— Как тебе это платье? Зеленый подойдет к твоим глазам.

— Нет, — твердо отвечает Соня.

— Ты ведь была в похожем на юбилее? Не нравится? А это?

— Нет, — еще тверже отвечает Соня.

— Ну почему? Может, примеришь? Ты ведь в принципе носишь платья?

— Ношу, — бурчит она и отворачивается.

— Тогда в чем дело, Сонь?

Поднимаю ее подбородок и смотрю в глаза.

— Не надо мне ничего покупать, — она прикусывает губу.

— Почему?!

— Ну, мне неудобно.

— Мы уже обсуждали вопрос неудобства, — припоминаю я, не уточняя, что выиграла Соня. А я не подготовился ко второй серии. Очень зря. Кажется, нам грозит повторение матча. — Что тебе не нравится, скажи?

— Ну, я как содержанка какая-то…

— О, господи, что за чушь! — я бы рассердился, но в ее глазах снова страх, и это охлаждает почище ледяного душа. Поэтому я перестраиваюсь на уровень тише и спокойнее. — Ты же моя девочка. Тебе нужны красивые платья, сладости и украшения, чтобы оставаться мягкой и нежной. Женщина должна быть избалованной и сладкой. Если тебе так сложно, не будем покупать платья, согласен. Давай только домашнее и шампуни всякие, договорились?

На это Соня соглашается, хоть и со скрипом.

Заодно уламываю ее на сменную одежду, чтобы завтра снова не влезать в грязные джинсы.

Смешное шерстяное платье с капюшоном и меховыми помпонами проходит у нас по категории «домашнее» — она не может устоять.

Футболки, толстовки, спортивные штаны относятся к «спортивному» — не будет же она из дома форму таскать?

Чулки я протаскиваю под грифом «для постели», горячо нашептывая ей на ухо пошлости и милости. Они, кстати, требуют какого-нибудь интересного белья…

В общем, у кассы Соня с некоторым недоумением смотрит ворох вещей, и, кажется, не совсем понимает, как так получилось. А я изо всех сил скрываю улыбку.

Что может быть приятнее, чем покупать подарки и милые штучки для своей женщины? Воображать ее во всей этой одежде, тихонько прятать под горой покупок сюрпризы, которые она обнаружит когда-нибудь потом. Выбирать то, что ей обязательно понравится и предвкушать, как она обрадуется. Сначала, конечно, рассердится, но потом точно обрадуется.

Ювелирный, пока, к сожалению, пришлось обойти стороной, очень уж панический у Сони был взгляд.

В продуктовом она, переутомленная борьбой со мной, уже совершенно зависла. Аккуратно положила в тележку упаковку мороженого, потом передумала и убрала.

Возвращаю обратно.

И на этом все.

Ступор.

Приходится применять психологические методы для допросов:

— Начнем с завтрака. Фруктовый салат? Йогурты? Хлопья? Круассаны? Подушечки с шоколадом? Яйца? Каша? Бутерброды? Тосты? Господи, что там еще бывает-то…

— Я на диете…

— Ага, я вижу. У тебя как раз на углеводы глаза загораются. Значит, берем круассаны…

— А если я обратно растолстею?

— И что? — не понял я.

— Ну… тебе же не будет… — она мнется, подбирая слова. — Ты же меня не будешь…

— Любить?

Она кивает с несчастным видом.

— Почему? — удивляюсь я. — Ведь твоя суть от этого не изменится. Тела же меняются неизбежно. Похудеть можно — а как вернуть молодость?

— Это еще страшнее… — почти шепчет она.

— Послушай, — вздыхаю, поворачиваюсь к ней, обнимаю за плечи. — Меня интересует счастливая Сплюшка. Все остальное опционально. Хочешь — худей, буду делиться с тобой спортзалом и белковыми омлетами. Хочешь — толстей, пойдем, смотри, там конфеты ручной работы умопомрачительные. Хочешь — забей вообще на все, как пойдет, так пойдет.

Прячусь с ней за витриной с морепродуктами глубокой заморозки — и целую так глубоко, что тает даже заморозка.

— Так, — мне приходится откашляться. — Так идем за конфетами? Все остальное у нас уже есть, а я хочу как можно скорее оказаться дома, в спальне и в тебе.

— У Аси конфеты вкуснее, — порозовевшая смущенная Соня цепляет меня за локоть и тащит к кассам.

Я уже говорил, как мне нравится эта женщина?

Минут двадцать, впрочем, мы еще тратим на парковке, потому что ехать до дома, не зацеловав ее насмерть, я отказываюсь.

Заведенная Соня по дороге настолько нагло пристает ко мне, что до спальни мы в итоге не добираемся. Спасибо, что хоть до дома как-то дотерпели.

А потом она разбирает пакеты с покупками и долго смеется, когда вытаскивает один из моих сюрпризов — розовые меховые тапочки в виде зайцев.