Глава 7. Из огня да в полымя

Серьги я вернула в шкатулку. А саму шкатулку положила в сундук. Разобрала остальные наряды сестры. А в сердце всё еще была обида. Мне было обидно не за себя, а за настоящую здешнюю Машу. И я пока не понимала, что со всем этим делать.

Будь здесь Мирон Павлиныч, я спросила бы его об этих серьгах. Но он был слишком далеко. А смогу ли я когда-нибудь сама вернуться в Архангельск?

У меня было немного денег, которые, тайком от жены, сунул мне всё тот же папенька. И за это я была ему благодарна. Но с уровнем московских цен я еще не разобралась, и было трудно сказать, насколько большой была лежавшая в потайном кармане сумма.

А начать я решила с того, что пошла на кухню знакомиться с кухаркой. Они с Пелагеей Спиридоновной как раз вернулись в рынка, и я могла узнать, сколько тут стоят хотя бы самые обычные продукты.

— Ох, дорого всё, Мария Мироновна, — она обращалась ко мне как к сестре хозяйки, исключительно по имени-отчеству. — Большой пшеничный каравай аж целую копейку стоит. А хорошее сукно меньше, чем по пять копеек аршин и не купишь.

— А жалованье у вас какое? — полюбопытствовала я.

Она поглядела на меня как-то странно, и я спохватилась, что назвала ее на «вы», что ей явно было непривычно. Но она была старше меня раза в два с половиной, и тыкать ей у меня язык не повернулся.

— Я пока на поденной оплате, Мария Мироновна, — ответила она. — Деньгу с полушкой в день получаю. А вот как ваша сестрица на постоянную работу меня возьмет, так, поди, не меньше пяти рублев в год положит.

Я с трудом сдержала улыбку. Что можно было купить в двадцать первом веке на пять рублей? Да почти ничего. Даже в автобусе не проехать. А тут за пять рублей человек работал целый год.

Денежные единицы тут были весьма забавные. Несмотря на то, что в разговорах говорилось о рублях, полтинах, гривнах, фактически монета была только одна — деньга. Слово это обычно произносилось без мягкого знака. На этой деньге был изображен всадник с копьем (образ Георгия Победоносца), отчего и называлась она копейкой. Номинал деньги был в половину копейки. То есть, рубль состоял из ста копеек, или двухсот денег.

Всё это держать в голове мне было сложно. Поэтому иногда мне приходилось долго думать, прежде чем я понимала, дешево или дорого запрашивают на рынке за тот или иной товар.

Акилина как раз готовила обед, и глядя на то, как она варила щи, я в очередной раз пожалела о том, что тут еще не было картошки. Мне так хотелось добавить ее в суп!

Сам по себе рацион в первой четверти семнадцатого века был не слишком разнообразным. Основой питания были капуста, репа, лук, чеснок, горох — их варили, парили, солили, квасили.

Зато в периоды между постами мяса в суп тут бросали, не жалея, отчего был он жирным, наваристым и очень вкусным. А щи варили не только на мясе, но и на рыбе.

Рыбных блюд вообще было много. В Москве рыбу ели преимущественно речную — стерлядь, леща, осетра. Но мы привезли из Архангельска соленую треску, и теперь Акилина размышляла, что ей с такой диковинкой делать.

Я предложила рыбу запечь на противне, положив сверху лук, порезанный кольцами, и накрыв всё это тонким слоем жирной сметаны. Даже когда я только объясняла всё это, у меня едва не потекли слюнки от предвкушения этой вкуснятины.

С удивлением на меня посмотрела не только кухарка, но и нянюшка. Наверно, прежняя Мария не проявляла интереса к кулинарии. Впрочем, сомневаться в моих советах Акилина не стала и сделала всё именно так, как я и предлагала.

Впрочем, обедала я одна, потому что сестра с зятем вернулись домой только к вечеру. Зато когда им подали рыбу на ужин, Никита Кузьмич не смог сдержать своего восхищения. И когда Акилина пришла в столовую, чтобы забрать посуду, он, пусть и скупо, но ее похвалил. А она не стала приписывать себе чужую славу и сдала меня с потрохами. Из лучших, разумеется, побуждений.

Понарин бросил в мою сторону заинтересованный взгляд, а вот сестрица посмотрела на меня недовольно.

— И чего тебе вздумалось на кухню соваться? — заворчала она, когда после ужина мы остались одни. — Тебе других забот по дому мало? И откуда ты вообще взяла, что рыбу можно готовить так? У нас дома мы ничего подобного не едали.

— Бабушка когда-то так готовила, — выдала я заранее приготовленную на такой случай версию.

Дарья сразу потеряла к этой теме интерес. Нет, всё-таки хорошей хозяйки из нее не получится. Потому что куда больше, чем расспрашивать меня о разных блюдах, ей хотелось рассказать мне о том, как привечали их соседи. Да как хвалили ее красоту да стать ее супруга.

И что званы они на завтра еще и в другие гости, но только она, к сожалению, вынуждена будет пойти туда одна, поскольку Никита Кузьмич с утра отправится к царю-батюшке, дабы приступить к службе в качестве того самого жильца.

Позвать с собой в гости сестру ей в голову не приходило. Наверно, противопоставлять себя мне ей доставляло особое удовольствие. Она напоминала мне Лидию Беннет — героиню одного из моих самых любимых романов «Гордость и предубеждение». Та тоже чрезвычайно гордилась тем, что выскочила замуж прежде старших сестер, и никогда не упускала случая об этом напомнить. И она была точно так же глупа.

— А ты займись вышивкой рубахи для Никиты Кузьмича, — велела она. — Хочу, чтобы по вороту и на рукавах у него цветы красные шли. Ну, да ты сама сообразишь, что там покрасивше будет. Только не вздумай ему эту рубаху показать! Это ему от меня подарок будет на Пасху.

Она не сказала, но я знала это и сама — она хочет выдать мою вышивку за свою. Глупо. Матушка ее мужа уже наверняка успела сообщить ему, что его жена в рукоделии не искусна.

В двадцать первом веке я тоже немного увлекалась вышивкой. Но особого творчества в том не было. Трудно разве купить готовый набор с уже подобранными мулине и вышить крестиком картину по рисунку?

Здесь же Мария Мироновна создавала настоящие шедевры. Я видела расшитые ею скатерти и полотенца. Это была удивительная красота. И я была отнюдь не уверена, что смогу сделать что-то подобное. Надеялась только на то, что ее руки помнят, что нужно делать.

Утром Понарин собирался на службу так, что гудел весь дом. Пелагея отпаривала ему помявшийся в дороге кафтан, а слуга Антип смазывал маслом кожаные сапоги. И когда при полном параде вышел он на улицу, то выглядел весьма важно. Дарья долго стояла у окна и смотрела ему вслед.

— Первый день службы многое решает, — вздохнула она. — Поглянется ли он царю? Коли поглянется, так, может, и должность какую при дворе потом получит.

Я хмыкнула. Жильцов в Москву со всей России должно было приехать несколько тысяч человек. Вряд ли государь станет знакомиться хоть с кем-то из них. Да, все они были дворянскими или боярскими детьми, но из не самых знатных, провинциальных семей. А при дворе было полным-полно стряпчих, стольников и окольничих, то есть, людей, занимавших более высокие должности.

Но какая жена не мечтает о том, чтобы именно ее муж продвинулся по карьерной лестнице? Вот и Дарья об этом мечтала.

Она отправилась с визитом к соседям сразу же, как только подошло приличное для этого время. А перед этим посетовала, что захватила с собой мало нарядных сарафанов. А душегрея так и вовсе была у нее только одна, пусть и богато расшитая вышивкой и лентами.

Накрашена она была, по моему разумению, сверх меры — выбеленное лицо, натертые свекольным соком щеки, слишком начерненные брови. Но тут и в самом деле так было принято.

После ее ухода я позволила себе немного полентяйничать, а потом всё-таки села за вышивку. Пяльца и нитки мачеха предусмотрительно положила нам с собой, так что недостатка в инструментах не было.

Конечно, сразу за рубаху Понарина я не взялась, решила начать с рушника — полотенца. Первый стежок сделала дрожащей рукой, но с каждым следующим мои движения становились всё более уверенными и ловкими.

Я вышивала и тихонько напевала себе под нос те песни, что помнила из двадцать первого века. Ни Дарью, ни Никиту я раньше вечера не ждала, так что чувствовала себя почти свободной. Сидела у окна и впервые за долгое время улыбалась.

Да, положение в доме было у меня незавидное. Но я была молода, умела шить и вышивать и могла попытаться найти себе работу. Немного денег у меня было, и нужно только узнать, где в Москве могла работать незамужняя девица. И могла ли девица снять комнату.

Я так увлеклась и вышивкой, и своими мыслями, что не заметила, как вернулся со службы зять. И только когда его высокая, с широкими плечами фигура загородила дверной проем, я вздрогнула и подняла на него взгляд.

А Понарин смотрел на меня как-то по-новому, по-другому. Не так, как смотрел, когда приезжал к нам в Архангельск.

— Как оно на царском дворе-то вам показалось? — забормотала я, вскочив.

Он не ответил, сказал другое:

— А ты ведь и не дурнушка вовсе, Манечка! Даже дивно, что ты мне сразу-то не приглянулась. Только сейчас вот разглядел. Глазища-то у тебя какие — словно озера.

Он сделал шаг по направлению ко мне, захлопнул дверь. А я отступила на шаг. Только дальше отступать было некуда.

— Ты не бойся меня, лапушка! Я тебя не обижу! Коли ласкова со мной будешь, ни в чем нуждаться не станешь. Как Дарья понесет, я ее в Вологду к своим отправлю. А ты хозяйкой здесь станешь, в шелках да серебре ходить будешь.

Глаза его диковато блестели, и я поняла, что что бы я ни сказала сейчас, это его не остановит.