Сентябрь

— Это ключи от твоего рая, дочка!

Виктор вручает мне электронную карту-ключ. Мы стоим в блоке студенческого общежития. Хотя называть это «общежитием» язык не поворачивается. Это больше похоже на пятизвёздочный отель. Ковролин, поглощающий звуки шагов, картины на стенах, идеальная чистота.

— Ну, располагайтесь, — командует Виктор. — Лена, нам пора, работа не ждёт.

Мама обнимает меня на прощание. Крепко, до искр из глаз.

— Не подведи меня, — шепчет она мне в ухо. — Будь умницей. Сдружись с Егором. Это твой шанс, Марина. Наш шанс.

Они уходят. Дверь захлопывается, отрезая нас от мира взрослых, где нужно было притворяться.

В блоке повисает тишина.

Я сжимаю ручку чемодана так, что костяшки пальцев белеют. Четыре двери — моя комната слева, его справа. Между нашими дверями просторная ванная и санузел. Через приоткрытую дверь в мою комнату виднеется большой диван и окно. Оттуда доносятся приглушённые голоса студентов во дворе.

Егор стоит у своей двери, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, взгляд упирается в стену над моей головой — смотрит куда угодно, только не на меня.

Я делаю вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Нужно что-то сказать. Нам ведь жить рядом. Нужно как-то наладить контакт, как просила мама.

— Егор, я… — начинаю я, делая полшага вперёд.

Он отталкивается от косяка резко, как пружина. Одно движение, и он нависает надо мной. Я отшатываюсь, но сзади дверь в мою комнату. Отступать некуда.

Его рука с грохотом врезается в стену рядом с моей головой. В глазах — огонь.

— Заткнись, — его голос тихий, ровный, страшный. — Слушай меня внимательно. Потому что повторять я не буду. — он подавляет своей массой, агрессией. Я чувствую жар его тела, и мне становится душно. — То, что мой отец решил поиграть в благотворительность и поселил нас рядом, не делает нас семьёй. Ты поняла?

Я киваю, не в силах выдавить ни звука. Горло перехватывает спазм.

— В мою комнату не входить, — он загибает палец перед моим лицом. — Никогда. Даже если будет пожар — гори, но ко мне не суйся.

Второй палец.

— Мои вещи в ванной не трогать.

Третий палец.

— И главное… — он наклоняется к самому моему уху, обжигая дыханием кожу. — Ты меня не знаешь. Мы не здороваемся. Ты ко мне не подходишь. Не смотришь в мою сторону. Для всех в универе я — Егор Барсов, а ты — никто. Пустое место. Пыль.

Он отстраняется, глядя на меня с брезгливостью.

— Ты поняла меня, Золушка? Или тебе нужен переводчик с русского на нищенский?

— Я поняла, — шепчу я. Голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Я тебе не навязываюсь. Мне ничего от тебя не нужно.

Он смеётся. Коротко, зло.

— Конечно. Тебе нужны только бабки моего отца. Вы с матерью своего не упустите.

— Неправда! — вспыхиваю я, вскидывая голову.

Егор хватает меня за подбородок, больно сжимая пальцы. Заставляет смотреть ему в глаза.

— Я буду говорить то, что считаю нужным. Ты на моей территории, — чеканит он. — Ты здесь чужая. Никто. Запомни это. И не попадайся мне на глаза лишний раз.

Он резко отпускает меня. Я ударяюсь затылком о стену, но физическая боль — ничто по сравнению с тем унижением, которое жжёт изнутри.

Егор разворачивается и идёт к своей двери.

— Добро пожаловать в ад, сестрёнка, — бросает он через плечо.

Дверь его комнаты захлопывается с такой силой, что дрожат стены. Этот звук ставит жирную точку в моей прошлой жизни — той, где я ещё верила в новые начинания.

Я вваливаюсь в свою комнату, закрываю дверь и сползаю по ней на пол. Подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками, пытаясь унять дрожь.

За огромным окном — яркое сентябрьское солнце, а меня колотит от холода, словно я провалилась под лёд.

Я в аквариуме с пираньями.

И самая голодная из них живёт за стеной.