Глава 27

Мы так и просидели с Самойовым тогда до самого рассвета, он прижимал меня к себе, перебирал волосы, гладил мои голые плечи, а я пыталась в очередной раз осмыслить происходящее. И чем больше времени проходило в таком молчаливом спокойствии, тем все лучше у меня получалось приходить в себя, самообладание по крупицам, но возвращалось.

Уже перед самым рассветом я все же уснула. Виталий сидел, прислонившись к стене, а меня усадил поверх себя, вжимая мою спину в свою грудь. Моему организму было плевать на то, что он заснул сидя, главным для него было чувство защищенности и уюта.

— Я сегодня позвоню в клинику, и приедет врач, сделаем все анализы, чтобы уже все прояснить, — произнес Самойлов сразу же, как я проснулась.

Он-то сам спал или нет?

— Еве не пять.

— Я знаю, ей восемь.

— Я не о том, господи. Что ты ей скажешь? Что ты усомнился в том, что она тебе родная? Или решил перепроверить или что?

— Зачем ей что-то говорить, Вика?

— Самойлов, она не маленькая! — не сдержавшись, я выкрикнула, повернула голову и уставилась в его шоколадные глаза. — И не глупая, между прочим, она все поймет и решит, что ты усомнился или новые бабушка с дедушкой. Это же очевидно.

— Тогда будем действовать без врача. Что там нужно — ногти, волосы? Кружки, бывает, еще таскают.

— Кружки, кажется, таскают в фильмах на отпечатки, — сумничала я, а Вет рассмеялся, это не могло меня не порадовать.

— Ну тогда волосы, неси расческу.

— Какую? — усмехнулась я.

— У вас в ванной что, не было щетки или Ева перед сном не расчесывалась?

— Самойлов, у меня к тебе один очень интересный вопрос, можно? — Я вывернулась, села на мужчину верхом и, обняв его за шею, проникновенно спросила: — А как ты будешь отличать на расческе Евины волосы от моих? Я тоже расчесывалась перед сном.

— Ведьма, — прошептал он мне в самые губы и, повалив на кровать, подмял под себя.

— Вет, Вет, подожди, — попыталась я остановить мужчину между его страстными поцелуями, — у меня там все болит после вчерашнего.

— Сильно? — протянул мужчина, строя из себя настоящего страдальца. — А если я аккуратно? М-м-м, легонечко, войду и выйду, пару раз?

— Не сильно, но… — Он заткнул мне рот поцелуем, видимо посчитав, что нужный ответ уже получил и услышал.

Виталий был нежен, и мне и правда не было больно. Совсем-совсем, потому что, оторвавшись от моих губ он сразу же направился к губам, только другим, и я потерялась в его чувственных и сладких поцелуях.

Лишь спустя час, когда мы сходили в душ по отдельности, естественно, иначе было опасно (я и так с трудом ровно ходила), Вет выделил мне свою футболку, которая прикрыла мне ягодицы, и шорты, которые достали мне до колен. Прекрасно. Была бы я ниже сантиметров на двадцать, утонула бы в его одежде, а так в самый раз.

После того как мы наконец-то оделись, пошли в комнату к Еве, так и не спланировав, как будем выдергивать волосинки с луковичками из моей дочери.

Но в комнате нас ждал сюрприз — довольная Олимпиада, сидящая позади Евы и заплетающая ее волосы в косу, при этом рассказывающая медовым голосом какие-то истории из своей жизни.

— Мама? — удивленно протянул Вет.

А я вот не была удивлена ни капли. Олимпиада Львовна сделала всех нас, и я могла поспорить на все свои дизайнерские проекты, что сейчас у железной леди в маленьком целлофановом пакетике уже были припрятаны волосинки Евы.

Если честно, мне захотелось поаплодировать. Я ни капельки не разозлилась из-за происходящего, я просто еще больше зауважала женщину, у которой я, кажется, стала персоной нон грата.

И то ли еще будет.

— Мама, ты во сколько сегодня проснулась? — заулыбалась дочь. — Мы тут с бабушкой о тебе болтали, она говорит, что у нас шикарные волосы.

— Да, милая, — кивнула я, улыбнувшись. — Доброе утро, Олимпиада Львовна, если вам интересно что-то узнать обо мне, то вы всегда можете меня об этом спросить.

Женщина выгнула левую бровь и уже приоткрыла рот, чтобы что-то ответить, но ее остановил Вет.

— Так, не знаю, как вы, а я до безумия есть хочу. — Он отодвинул меня с прохода, подошел к Еве и поцеловал ее в щечку. — Доброе утро, дочь.

Бельчонок расцвела и заулыбалась еще шире.

— Милая, я тоже с папой пойду, ты тут? С бабушкой останешься?

— Так, все, — Липа перекинула Евину косу ей же через плечо, — готово. Мы все вместе пойдем завтракать, как положено. Нечего раньше времени вперед забегать, — ответила за Еву Олимпиада и, поцеловав ее в макушку, поднялась с кровати. — Пойдем, пусть родители торопятся, все равно раньше, чем нужно, никто на стол им не накроет, а я тебе кое-что еще покажу. Пойдем, пойдем.

Ева перевела на меня взгляд в момент секундной заминки, я кивнула, и дочка тут же подскочила с кровати, но Олимпиада не могла этого не заметить и, возможно, разгневалась на меня еще больше.

Ева выбежала из дверей самая первая. Олимпиада, степенно прошагав за ней, притормозила буквально на мгновение около Виталия и что-то вложила ему в ладонь. Когда дверь закрылась с той стороны, я подошла к мужчине и разжала его пальцы один за другим.

Ну надо же, пакетик, как я и думала. Я задорно рассмеялась.

— Тебе смешно? Нет, серьезно, тебе смешно?

— Прости, конечно, что я не плачу, у тебя все еще есть шанс придушить меня, пока рядом никого нет.

— Договоришься сейчас.

— Нет, ну а что? — Я развела руками. — Мне очень нравится твоя мама, безумно просто. Волоски по всему телу от ее взгляда дыбом встают, но она потрясающая, жаль, что обо мне она так не думает.

— Она успокоится, — расслабился Самойлов. Да он поплыл как кот, стоило только наговорить комплиментов его матери. — Обязательно успокоится, дай ей время.

— А ты успокоишься? — совершенно серьезно спросила я и положила ладонь на его, поверх пакетика. — Я до сих пор не верю в происходящее, знаешь, нелегко принять то, о чем девять лет думал иначе. Мозг, он до последнего выстраивает самозащиту. Но если… если… — Я облизала пересохшие губы. — Если все это правда, ты успокоишься? Ты сможешь простить мне то, что я не нашла тебя и не оповестила о будущем отцовстве? А, Самойлов?

Мужчина прикрыл глаза и гулко сглотнул, я проследила за движением его кадыка, как в замедленной съемке, потому что я ждала ответа. Очень. То, что было ночью, — это лирика, замешанная на желании, и она непостоянна, так же как и любой природный катаклизм.

— Я, — он запнулся, открыл глаза, тяжело на меня посмотрел, словно пытаясь разглядеть что-то еще, вторую меня… Только не было чего-то еще, я была по-настоящему открытой книгой, бери и читай, вся перед его глазами. — Я почти. Еще не совсем, но я справлюсь.

Я видела, что такие откровенные слова давались ему тяжело.

— А ты уверен, что это тебе надо? Справляться с собственными желаниями, пытаться простить меня через силу. Уверен, что все это нужно?

— Черт, Вика. — Он долбанул кулаком по зеркальной стене, та задрожала, но не разбилась, то ли материал был космической прочности, то ли Виталий бил даже не на треть силы. — Не задавай албанских вопросов. Я еще несколько дней назад тебе сказал, что все для себя решил, ты согласилась. Отступить от этого теперь — даже не мечтай, поняла меня? Я больше не дам тебе выбора!

— А он у меня был? — не удержалась я и отвела взгляд.

— А он тебе был нужен? — ехидно поинтересовался мужчина. — Выбор этот? Я давал тебе его девять лет назад, когда ты начала раздеваться прямо передо мной, и я все равно! Все равно тебя отпустил, больше такой ошибки ты от меня не дождешься.

Мужчина резко развернулся, смахнув этим движением мою ладонь со своей, и вышел за дверь.

А на следующий день были готовы результаты анализа ДНК на отцовство, и я уже даже не удивлялась, почему так быстро. Деньги — они, как всегда, решают если не все, то многое.