Глава 20

Хомр, несколькими днями ранее

Карим буквально выбежал из комнаты Влады, решив не идти в большой зал, слишком не хотелось видеть сейчас кого– либо. Он мечтал о таком банальном и одновременно таком недостижимом в ее случае– мечтал любить ее и быть любимым ею…Другие женщины попросту отошли для него на второй план, уступив место этой русской. Но самое болезненное во всем этом было не просто быть отвергнутым, быть отвергнутым из– за Него…Он не хотел себе признаться, но ему было больно смотреть на Владу и видеть призрак их любви с Ним, словно Васель все время был между ними…Сегодня он поедет в штурмовом отряде…И плевать, что будет…Пусть его ранят или убьют… Плевать… Больнее уже вряд ли…

***

– Ты не щадишь себя, парень, и нас тоже не щадишь!– возмущался Валид, когда Карим приказал третий раз за день совершить налет на правительственный КПП на въезде в район.

Он молчал, спокойно заряжая свой автомат новым магазином патронов.

– Что с тобой? Ты хочешь нас всех угробить из– за нее?– продолжал, уже переходя на возмущение, Валид.– Что случилось? Что мешает тебе ее снова трахать?

– Заткнись,– процедил, наконец, сквозь зубы Карим и бросил на друга испепеляющий взгляд, – еще хоть слово в таком духе…

– Как знаешь…Просто глупо страдать из– за женщины, которая уже доступна и уже лежит в твоей постели, по– моему,–  почти бубня, тихо пробурчал Валид.

– Да что ты знаешь про женщин,–  горько усмехнулся Диб.– Я хочу ее любви.

– Ооо, как он заговорил. Откуда такая романтика?– прыснул Валид, запев попурри из известных арабских песен о любви– Вахаиштинииии…Бихиббак муууутт….Ма фи аиииишь иллля маак. (араб–  Ты сводишь меня с ума, люблю тебя до смерти, нет жизни без тебя…)– Да…

– Заткнись.– огрызнулся Карим– тоз фик (араб. здесь– пошел ты).

– Я просто хочу тебя развеселить…Знаешь, Карим, а Малика, должно быть, очень на тебя зла…

– Не хочу про нее ничего слышать, достала,– отрезал Карим.

– А ведь тоже была страсть до смерти…Знаешь, думаю, когда ты станешь президентом или министром, тебе надо будет завести гарем с твоей любвеобильностью.

Карим усмехнулся, но промолчал.

– Слышал, у твоего знаменитого деда– дяди тоже были интриги с известными актрисами. Даже американками,– продолжал подшучивать Валид, но Карим, как правило с легкостью заражающийся приколами друзей, оставался совершенно равнодушным к словам друга сейчас.

– Хочу только ее… До боли в яйцах….

– Кстати, о боли в яйцах. Ты уже задолбал нас всех. Очевидно, некуда слить свою энергию… Может ты все– таки выпустишь пар с кем– нибудь еще? Или сам… Прости, но твои душевные страдания и физическое воздержание скоро приведет к тому, что мы и спать не будем– только воевать…

Карим молчал. Он и сам думал о том, что уже сходит с ума без секса. Он не привык отказывать себе так долго, так много. Секс уже давно стал в его непростой жизни способом разрядиться, расслабиться, смягчить излишнюю импульсивность. Он мужчина, активный во всех смыслах мужчина, привыкший брать женщину не раз за ночь, теперь страдает от спермотоксикоза, как мальчишка в старших классах… А главное, Она это совершенно не ценит…

***

Карим не стал заходить в свою комнату, борясь с соблазном пойти к ней. Решил опять переночевать в старой комнате в доме Умм Валид. Но перед этим надо было все– таки заглянуть в штаб, подсчитать потери… В эти дни успех был не на их стороне. Мужчина не мог не замечать, что были и те в их бригаде, кто винил в провалах его рассеянность, излишнюю горячность, на фоне которой он терял бдительность. Были и те, кто стремился воспользоваться неудачами, чтобы пошатнуть его авторитет как руководителя. Особенно опасны были те члены бригады, кто выступал с явными экстремистскими, радикальными взглядами. Он мечтал избавиться от них, в его Сирии будущего им не было места, но кураторы из– за рубежа упорно навязывали таких членов команды, упирая на их богатый военный опыт. К таким относился и Абу Умар, 46– летний иракец с длинной бородой, озлобленный на весь мир, лишившийся семьи еще в годы войны с американцами и прикрывающий свою гнилую душонку религией. Карим никак не мог сформировать свое отношение к нему–  с одной стороны, тот был исполнительным и учтивым, с другой–  любил подлить масла в огонь. Оставалось одно– приглядываться к нему. В отряд, на вылазки, он брать его пока не решался. Абу Умар говорил намеками и все чаще пытался издалека задеть Карима, как бы невзначай указывая на его неидеальное поведение. Сегодняшний день не стал исключением.

– Слышал историю о разорванном офицере в Алеппо?– с нескрываемым подколом произнес, обращаясь в Кариму Абу Умар.

– Нет– ответил тут сухо не глядя на собеседника.

– Повстанец положил глаз на красивую вдову, муж которой был убит. Когда район был освобожден от шакалов Али, он стал наведываться к ней, почти каждую ночь– показав свои желтые зубы, скалился Абу Умар.–Он угрожал ей и они занимались этим тогда, когда он того хотел. Так продолжалось месяца два. Потом она убежала с дома и пожаловалась командиру того батальона, к которому он принадлежал. Это были праведные ребята, такие вещи у них не приветствуются. Его хотели сильно наказать. В порыве ярости он вбежал к ней в дом и застрелил шармуту. Его поймали свои же люди, привязали за ноги и под мышки к двум разным грузовикам и разорвали. Так, как это делали наши праведные предки, только с использованием верблюдов. Ноги оторвало, но он никак не подыхал. Он умолял его пристрелить, но братья были непреклонны.– закончил он, оценивая эффект произнесенных им слов.

Карим презрительно перевел, наконец, на него взгляд– И к чему ты это рассказываешь?– с усмешкой проговорил он, подняв бровь. Равнодушно и надменно.

–Да так,– принимая скрытый вызов, ответил Абу Умар,– для сведения. Праведные люди не любят тех, кто гоняется за юбками. Им не благоволит Аллах.

– Не хочешь ли ты сказать, что Аллах меня не любит?– с презрением и растущей яростью начал наступление Карим,–  или же ты сравниваешь меня с этим хмаром (араб.– ослом)?

Абу Умар стал заикаться и отступать, явно не рассчитав свои силы, перегнув палку. Он походил на шакала, что заметили многие из присутствовавших в комнате и слышавших этот разговор.

– Нет, но…

– Или же моей русской сабие (араб.– наложнице) надо пойти и пожаловаться моему начальнику? Дай подумать, а кто мой начальник? Ах да, я же сам себе начальник, или ты забыл, кто является командиром этой бригады?! Кто является твоим командиром, ах шармута (араб.– брат шлюхи)?!!– закричал он на него в полную силу.

Абу Умар теперь дрожал, то ли от страха, то ли от внутренней ярости, которую боялся выплеснуть наружу.

– Если бы не то, что мы потеряли много бойцов в последнем бое, я бы зарезал тебя прямо здесь, как шакала. И не из– за женщины, а из– за того, что ты неблагодарный осел! Упертый грязный хмар!– Карим расходился все больше и больше, но тут вмешался Валид.

– Бикаффи (араб– достаточно), брат, хватит,– стал он хлопать его по плечу. –Халас.

– Отныне знайте все, что она принадлежит мне! И только я решаю, жить ей или умереть, рожать от меня детей или стирать мне вещи, быть вашей госпожой или пленницей! Не вы, а я! Это понятно?!– грозно проговорил он в последний раз.

Смотрящие в пол присутствовавшие в комнате подали сигнал головой кивком.

– Вот так,–  проговорил он и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

***

Он пошел в свою вторую комнату, где в последние недели проводил так много времени за чтением книг, как дурак, чтобы обсуждать их с ней, в их нелепом и смешном мирке на заднем дворе под апельсинами. Захотелось тишины. У кровати полураскрытым лежал том Ремарка. Карим опустил на него глаза и в сердце снова больно защемило…Какой наивный дурак. Знали бы все эти храбрые ребята, которые верят ему… Ведет себя, как мальчишка…Тяжесть его дум была прервана стуком в дверь. Зашел Абу Умар. Он немного прокашлялся и как– то нервозно начал:

– Прости, Карим. Не знаю, что на меня нашло.

Карим молчал, не сводя с него глаз.

– Умм Бушер привела несколько девочек,– начал было Абу Умар.

– Заткнись. Если это пленные христианки или девушки с побережья, я запрещаю вам всем к ним прикасаться. Отпустите их,– жестко оборвал Карим собеседника.

– Это не пленные. Они пришли добровольно. Они хотят помочь революции, примкнуть к нам. Праведные. Из них выйдут достойные жены и спутницы. Примкнуть к тебе, прежде всего,– поспешил оправдаться Абу Умар, при этом произнеся последнюю фразу не без толики горечи и даже плохо скрываемой зависти.

– И как они хотят к нам примкнуть?– сказал с сарказмом Карим.

– Ты сам на себя не похож, брат. Раньше тебя забавляли такие вещи. Они хорошие. Чистые. Не то, что…

– Еще слово о ней– и я тебя застрелю,– резко перебил его Карим, направив на него дуло пистолета.

– Все– все, прости…

Карим молчал, не глядя на него.

Тот в нерешительности переступал с ноги на ногу, не зная, то ли остаться, то ли уходить прочь.

– Хорошо,– тихо произнес Карим,– приведи мне в комнату самую красивую.

Абу Умар удивился такой внезапной перемене.

– Может, ты сам посмотришь, они все ничего,– начал было он, но тот его снова резко осек.

– Я сказал, приведи мне ту, какую считаешь самой красивой. Какую забрал бы себе..

Абу Умар открыл рот, начав заглатывать воздух. Он не знал, что на это сказать. Снова волна боли и обиды прокатилась по его телу. Какую забрал бы себе… Он действительно присмотрел себе девушку. За долгие месяцы увидел ту, кто мог бы стать его спутником по жизни…Фатыма. Ее звали Фатыма…Такая красивая… Но ослушаться главаря, тем более, что он уже раструбил по бригаде, что ему нравится та голубоглазая девушка…Он сглотнул болезненный ком, подступивший к его горлу и процедил– Хорошо.

– Скажи Умм Бушер, пусть приготовит ее для меня. Здесь, в этой комнате, а я пока пройдусь и почитаю отчеты…

***

Карим зашел в натопленную комнату, освещенную несколькими лампами. Там уже не было книги. Он бросил ее по пути в печку. В углу его со страхом и нетерпением ждала стройная женская фигура маленького роста.

Увидев на пороге мужчину, девушка неловко преклонила голову, смиренно опустив взор– Асейид Карим Диб, ташаррафту (араб.– господин Карим Диб, имею честь).

Он небрежно улыбнулся, но не ответил ничего. Подошел к волнующейся красотке, стащил с нее платок одним движением, высвободив толстую косу, после чего расстегнул платье и спустил его по плечам вниз. Девушка неловко прикрыла руками свое тело, хотя оно все еще было спрятано за белой ночной сорочкой. Карим усмехнулся, подумав о том, какими скучными и неинтересными бывают эти феллашки (араб.– крестьянки).

И вот, с нее слетела уже и ночная сорочка, открыв взору мужчины красивую покатую грудь.

– Шусмик (араб.–  как тебя зовут?)– спросил он ее мягки голосом.

– Фатыма, я сейиди (араб.– мой господин)– тихо и кротко ответила она.

– Азраа (араб.– девственница)?– спросил он и провел по ее тонкой шее.

– Айва (араб.–  да)– с гордостью и трепетом ответила та.

Удовлетворенно и одобрительно кивнув, Карим нагнулся к ее губам, смело раздвинул их и проник языком в ее рот. Через несколько минут она уже лежала под ним. Тишину комнаты нарушал ритмичный скрип кровати и глубокое дыхание девочки, мечтавшей вопреки пронизывающей ее боли, ублажить своего господина.

Карим грубо входил в нее и презирал за то, что она не может даже вскрикнуть от того, что ей больно. Она была рождена рабыней и никогда не станет другой. Эта меленькая смиренная девочка, такая услужливая и воспитанная. И такая желаемая Абу Умаром….Пусть этому фанатику будет так же больно сегодня, как и ему…

Не хотелось смотреть в ее затравленные от рождения и воспитания глаза, хоть и такие красивые и невинные. Ему вообще не хотелось ее видеть, он вообще пожалел, что приказал ее сюда притащить, надо было просто удовлетворить себя самому, как мальчишке, потому что мысли все равно были не здесь, все равно ничто не могло утолить его голод. Почему ему даже не было ее жаль? А с чего? Она сама пришла, сама добровольно легла под него. Проститутки ложатся ради денег, а она? Ради того, чтобы урвать частичку его славы? Чтобы попытаться ухватить в свои сети? Он отогнал эти ненужные мысли прочь. Не для этого он решил забыться. Устал быть хорошим. Устал быть идеальным.

Он развернул ее спиной, заставил прогнуться, придавил лицо к подушке, чтобы не видеть ее затравленного взгляда. Даже хорошо, что она молчит. Можно закрыть глаза и представить на ее месте другую. Такую желанную, такую далекую… Это помогло, не знавшее ласки уже несколько недель тело резво реагировало на инстинкты, он был почти у цели. Он открыл глаза и посмотрел перед собой. Дверь была полуоткрыта. На пороге стояла женская тень в абайе и никабе. Ее невозможно было отличить, распознать из тысяч других теней. Если бы не глаза. Если бы не глаза, которые бы он узнал из тысячи. Она смотрела на них не отрываясь, и он не мог понять, что говорит этот ее неотрывный взгляд с расширенными зрачками. Но только он вселил в него демона. Мужчина неистово вдалбливался в бедную девственницу под ним, имя которой он даже не запомнил. Волна экстаза прошлась по его телу, ударив в пах острой волной наслаждения. Не отрывая взгляд от женщины в черном, он стал сотрясаться в оргазме, со стоном и хрипом повторяя заветное имя–  Владааа, Владаа, Владааа.