Глава 21

Адель

Мне кажется, неделя прошла не просто медленно — она отжала меня, как мокрую тряпку и выплюнула. Я жила на автомате: сдача зачетов, встречи с подружками, отсутствие аппетита и попытки не думать, поступила ли я правильно, отказав Мураду Шаху.

Ведь мой отец все еще в тюрьме.

И сегодня мне разрешили с ним увидеться. Впервые за все время.

Мачеха уже виделась с отцом, и после свидания она приехала домой пьяная и зареванная. Ужасное зрелище, но я стараюсь ехать туда почти в боевом настроении.

На губах помада, чтобы казаться смелее, на голове делаю жесткий хвост и надеваю джинсы и кожанку. Я не собираюсь приходить к отцу зареванной девочкой. Он должен видеть, что у меня все под контролем. Хотя бы у меня.

Место встречи СИЗО — временное содержание, где держат подозреваемых до суда и приговоров. Теоретически — временно. Практически — месяцами. Грязно-серое здание, охрана у ворот, проверка документов в две ступени, металлический детектор и холодный, почти презрительный взгляд женщины в форме.

Запах здесь состоит из смеси сырости, пыли и пережеванного человеческого отчаяния. Все здесь давит и угнетает, будто это место специально создано, чтобы убить в человеке последнюю надежду.

Меня заводят в комнату для свиданий и сажают на пластиковый стул возле серой стены, как школьницу, которую поставили в угол. Папа будет за стеклом. Разговор возможен только через телефонную трубку. Никаких прикосновений.

Кажется, я готова ко всему, но когда я вижу отца — то мои ноги немеют, а язык прилипает к небу. Боевой настрой перемалывает через мясорубку, и меня вместе с ним…

Отец… изменился.

Похудел.

Лицо осунулось.

А еще он поседел…

До тюрьмы у него была густая черная шевелюра, а теперь…

Под глазами темные круги, будто он не спал месяц. Руки дрожат. И он выглядит… маленьким. Не тем крепким, уверенным мужчиной, который строил дома, шутил и много смеялся. Теперь он стал человеком, у которого забрали все. Даже достоинство.

Он садится напротив и берет трубку.

Я свою трубку еле держу…

— Доченька…

— Пап… — я с силой прижимаю трубку к щеке. — Ты как?..

Он усмехается, будто слышит дурацкий вопрос.

И в самом деле дурацкий же!

— Как тут можно быть? Нормально. Привык.

Нет. Не привык.

Мы, семья Одинцовых, привыкли к другому.

— Тебя плохо содержат? — я спрашиваю тихо, чтобы голос не сорвался.

— Это СИЗО, Адель. Здесь никого «хорошо» не содержат. Но я выплываю.

Я глотаю воздух.

— Как продвигается дело? Тебе сказали что-нибудь? Есть шансы, что… — я почти не могу произнести слово «выйдешь». Оно комом встает в горле.

Он долго молчит.

— Шансов выйти сейчас нет. Никаких.

Сердце падает в пустоту.

— Но… — он чуть прищуривается, будто подбирая аккуратные слова. — Если… повезет, могут изменить меру пресечения. Перевести домой. Под домашний арест. До приговора.

Он подчеркивает последнее слово.

До приговора.

А приговор — это уже совсем другая история.

Я кусаю губу так сильно, что чувствую вкус крови.

Он произносит это как что-то мало вероятное. Потому что оно и правда маловероятно.

Потому что решение — за прокуратурой.

За конкретными людьми.

За ним, твою мать!

Решение за ним!

Мурад за эту неделю ни разу не приезжал. Я добавила его в чс везде, где только можно, и эта тишина…

Это не просто тишина.

Она как затишье перед бурей.

Как спокойствие хищника, который делает шаг назад не потому, что передумал — а потому что выбирает, с какой стороны будет атаковать.

Я вспоминаю, как резко, почти вызывающе, я сказала ему «нет». Как смотрела ему прямо в глаза. Как ощущала злость, силу, протест, смесь страха и дерзости, а сейчас из меня все это выдернули вместе с кожей!

Ведь от моего «нет» теперь зависит свобода отца. Его здоровье. Его старость, которую он проведет неизвестно как и где…

В какой-нибудь сибирской деревушке — вот его будущее…

Отцовский голос вытаскивает меня из мыслей.

— …это зависит от… благосклонности начальства, — слышу его голос словно издалека.

Начальство — это Мурад.

Если начальство захочет. Если у прокурора не будет претензий. Если он не решит, что мой отец достоин сидеть до конца своих дней.

А я…

Я ему отказала.

Снова кусаю губы до крови.

Отец тяжело вздыхает.

— Папа, неужели вы с Викой занимались этим? Неужели крали деньги у инвалидов и сирот?! — вырывается из меня.

— Тихо! — шипит отец, заставляя меня замолчать.

— Прости…

— Адель… — он снова смотрит так, будто перед ним семилетний ребенок. — Прости, что я не смог оплатить твою учебу.

— Папа, — я резко качаю головой. — Это последнее, о чем тебе нужно извиняться. Все нормально. Учеба оплачена.

Он вскидывает брови.

— Как? Ты… взяла кредит?

Я отвожу взгляд.

— Один знакомый… оплатил, — произношу тихо.

Отец внимательно на меня смотрит, пытаясь понять, не влезла ли я в еще большие проблемы, но время заканчивается.

Папу уводят обратно, но напоследок он успокаивает меня, что все обойдется.

Нет, не обойдется. Я знаю это. Он знает это.

Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за серой дверью, и только тогда отпускаю трубку. Остекленевшее стекло передо мной отражает бледное, потерянное лицо — мое лицо.

Именно с таким лицом я и встречаюсь с Мурадом в стенах СИЗО, когда бреду на выход в сопровождении сотрудника.

Он стоит у стены — и его фигура настолько идеальна вписана в эту серую тюрьму, что смотрится так же органично, как решетки и камеры наблюдения.

Черный костюм, пальто на сгибе руки, безупречная холодность в лице. Но когда его взгляд падает на меня — этот лед вспыхивает.

Черт.

Только не сейчас.

Только не здесь.

Зоя сказала, что они встретились в клубе в четверг, и что он подвез ее до дома, при этом лицо у нее было блаженное, будто не просто подвез, а как минимум — трахнул. Правда, о подробностях я не спрашивала — я была с Матвеем.

Надзиратель идет впереди, не оборачивается, и мне повезло — идем мы достаточно близко, чтобы… ну, хотя бы обменяться быстрым взглядом.

Правда в какой-то момент Мурад резко делает шаг в сторону, будто намеренно загораживает узкий проход, заставляя меня плестись буквально в сантиметре от него.

И в эти несколько секунд, пока я прохожу мимо, его дыхание мимолетно касается моего затылка:

— Жди меня у выхода.

Я чувствую, как внутри все дергается.

Жди?

Он… приказывает мне?

Он снова делает шаг, так что я вынуждена притормозить. Он смотрит прямо в меня — взгляд холодный, цепкий, как будто рентгеном проходит по моей коже. И все же… в нем есть что-то еще. Я замечаю это. Он изучает мое лицо, мои красные глаза, мои дрожащие пальцы, мою сорванную уверенность.

Он это видит.

И я это ненавижу.

Не хватает только того, чтобы взял меня за руку — но он слишком умен, слишком осторожен.

— Это не просьба, — тихо добавляет он.

— А я не собака, чтобы ждать.

Его глаза темнеют.

Он чуть наклоняется.

— Сейчас — будешь.

Это последнее, что слышу, и эти слова врезаются под кожу.

Я понимаю — он уверен, что я покорюсь.

А я…

Вот в чем проблема — я не покоряюсь.

Никому.

Я распрямляю плечи, делаю шаг вперед — и намеренно задеваю его своим плечом. Сильнее, чем нужно. Настолько, что он чуть смещается.

У выхода я тоже не стою ни секунды.

Даже полсекунды.

Такси, которое я вызвала заранее, уже подъезжает.

Я сажусь в машину, хлопаю дверью и даже не оглядываюсь.

Но я чувствую.

Чувствую всем телом, всем позвоночником.

Он вышел за мной.

Черт, он вышел!

Но такси трогается, и я смотрю прямо перед собой.

Плевать на приказы, потому что мое «нет» — окончательное и бесповоротное.

В машине такси я чувствую себя выжатым лимоном. На дне. Пустая.

Мурад может решить все. Одним движением. Одним словом.

Но в эту клетку я добровольно не заберусь.

Я достаю телефон и звоню маме, потому что искренне хочу услышать ее голос. Ну и еще хочу убедиться, что она сдержала общение, которое дала мне перед моим отлетом — что она больше не будет пить.

Но трубку никто не поднимает — ни она, ни Пьер. Все эти недели мы общаемся по смс, точнее я пишу, а она отвечает — раз в несколько дней.

Конкретно сегодня я хотела ей сообщить, что иду на встречу с отцом — на эту встречу я выбила у следствия разрешение с большим трудом, и хотела, чтобы мама была в курсе дела.

Но в этот раз трубку она не берет, и я понимаю — значит, она пьяная в хлам.