Глава 22.1

— Ну? Что ты теряешь, глупенькая?

После всех «советов» мачехи у меня в голове остается только густая, липкая усталость.

Разговаривать с Викой — как пытаться объяснить дождю, что хватит литься. Бесполезно.

— Я сказала: нет, — повторяю ей снова и снова. — Я не буду пользоваться и играть с этим мужчиной. Он мне неинтересен, ясно?

За этот вечер я произнесла слово «нет» уже десятки раз, но Вика даже не собиралась выходить из моей комнаты, хотя мне нужно было, как минимум, готовиться к промежуточным зачетам и тестам.

— То есть ты неблагодарная эгоистка, я правильно понимаю? — давит мачеха.

Закатив глаза, я поднимаю руки в безмолвном жесте и перестаю что-либо объяснять. Просто разворачиваюсь и иду в ванную комнату — там прочный замок и полное уединение.

— Куда ты пошла?!

Мачеха повышает на меня тон, чем злит меня еще больше. Раздражает!

— Я с тобой разговариваю, неблагодарная! — кричит вслед. — А ну вернулась и вышла к Шаху, пока он не уехал! Если надо будет, в колени ему упадешь и будешь просить о милости!

— Бегу и спотыкаюсь, — усмехаюсь. — Сейчас только шнурки поглажу!

На этом я решительно закрываю дверь в ванную комнату — прямо перед носом мачехи. Заперевшись изнутри, включаю воду на полную мощность, чтобы заглушить ее крики.

Я сказала — нет.

А нет — это значит нет!

Ванная встречает меня тишиной, такой густой, что от нее звенит в ушах, но голос Вики все равно пробивается из-за двери:

— Ты неблагодарная сука! Я тебе добро желаю, а ты… да ты вообще никого не слышишь! Как мать с тобой разговариваю!

Как мать?

Смешно…

Вика даже не в курсе, почему ее сын еще не дома, а Пашка, между прочим, все чаще остается с ночевкой у друга, чтобы не слышать наши с Викой скандалы. И сегодня тоже остался.

Она еще минуту орет, бьет ладонью по двери, шипит, как рассерженная гадюка…

Но я уже отключаюсь от реальности.

Горячая вода набирается в ванне и поднимает пар.

Я снимаю одежду, опускаюсь в воду и надеваю наушники, в которых грохочет музыка из старенького плеера.

Сколько я так лежу — не знаю.

Пятнадцать минут. Час. Или вечность.

Горячая вода наконец превращает мысли в нечто мягкое, почти что в желе, а тело согревается от осеннего холода за окном. Только сейчас я поняла, как сильно замерзла, пока ехала домой. На улице температура опустилась уже ниже нуля, а я так надеялась на бабье лето…

Когда я вылезаю из ванны, кожа почти красная от жара, а мокрые помытые волосы липнут к плечам.

Я вытираюсь наспех, накидываю первые попавшиеся шорты и быстро надеваю широкую футболку, потому что все, что мне хочется сейчас — это написать Матвею «забери меня отсюда».

А свой телефон я оставила в комнате.

Прежде чем выйти из ванной, я прислушиваюсь к шуму в комнате. Вроде бы ушла. Наконец!

Сделав несколько глубоких вдохов, открываю дверь ванной, но не успеваю сделать и шага — мачеха вылетает на меня как буря.

Как ураган.

Ее пальцы вцепляются в мои мокрые волосы — так резко и больно, что у меня перехватывает дыхание.

— А-а-а! — вырывается у меня.

— Неблагодарная сука! — шипит она мне прямо в лицо, ее глаза бешено блестят. — Я тебя как дочь растила! Я о тебе забочусь! А ты что?! Ничего! Палец о палец не ударишь, чтобы спасти нас всех!

— Пусти! — выдыхаю я, пытаясь вырваться, но ее хватка — как капкан.

— Дождалась, неблагодарная? Господин Шах уехал, не стал ждать такую королеву, как ты!

Оказывается, мачеха сильнее, чем кажется.

Намного сильнее.

— Француженка хренова! — орет она, вытаскивая меня за волосы из собственной спальни. — Ты хоть раз подумала о ком-то кроме себя?! Дрянь!

— Вика, ты больная! Пусти меня!

Но она только дергает сильнее, и я буквально скольжу по полу босыми ступнями, пытаясь удержаться.

— Ты ненормальная! — кричу я, но голос срывается. — Оставь меня!

— Не хочешь помогать отцу? — визжит она. — Тогда вали к черту в свою Францию! Вали!

И тянет.

Тянет вниз.

По лестнице.

Я не успеваю ухватиться за перила — она сбрасывает меня вниз с лестницы, и каждая острая ступень врезается то в копчик, то в спину, то в ребра, а затем я ударяюсь головой и окончательно теряю равновесие, так и не успев сгруппироваться.

Больно…

Больно так, что я не могу произнести ни слова.

Дальше — пустота и холод.

Я не успеваю сообразить и подняться, как Вика снова хватает меня за волосы и тянет по полу.

— Французская дрянь! Ты у меня пожалеешь, что на свет родилась! Дочь алкашки… неблагодарная…

Холодная минусовая ночь ударяет по разгоряченному телу, как ледяное ведро на голову.

Я на улице.

На сырой земле.

И здесь… очень холодно…

Я не могу пошевелить пальцами от холода и боли, когда она выкидывает меня на улицу, как мешок.

Меня.

Полураздетую.

С голыми ногами. Мокрыми волосами.

В мокрой футболке, которая липнет к груди, к животу.

Без денег.

Без ключей.

Только кидает мне мой новый телефон, но когда я пытаюсь поднять его с земли — он оказывается разбитым и не реагирует на прикосновения.

— Вот и подыхай на улице! Раз такая гордая! Неблагодарная дрянь! И не вздумай возвращаться! — кричит она, но я уже почти ничего не слышу.

За спиной хлопают ворота. Скрежет ключей в замке. Обратно мне не попасть — я понимаю это сквозь туман в голове и боль в ребрах.

Я обхватываю себя руками, но холод сразу забирается под кожу.

С каждым вдохом — боль обжигает грудную клетку.

Здесь темно и холодно. Соседи все дома, и если постучаться к кому-нибудь из них — можно попросить отогреться.

Но подняться с места у меня не получается— под ребром режет адская боль, особенно на вдохе. Неужели сломала, пока кубарем катилась с лестницы?

Сидя на сырой земле, стучусь в ворота собственного дома, но понимаю, что кроме Пашки мне никто не откроет, а он сегодня остался у друга через несколько домов отсюда.

Поднявшись сквозь боль, я все же делаю шаг.

И второй.

Но ноги, черт возьми, ватные, и я не могу сделать глубокий вдох.

Я пытаюсь обнять себя, сжать грудную клетку — так боль становится менее выраженной, и я могу идти, но минусовой холод быстро перебирается внутрь, под грудную клетку и в легкие.

Но я все равно пытаюсь идти.

Куда — не знаю, но тело вдруг становится тяжелым.

Слишком.

Мир двоится.

Я падаю на колени, руки дрожат, а мозг медленно выключается, как старый, поломанный компьютер.

Я вытираю горячие слезы с холодных щек и в какой-то момент понимаю, что отключиться — это лучшее решение, чтобы не чувствовать адскую боль в груди.

И я, кажется, отключаюсь.