Глава 36

Закрыв за собой дверь, я остановилась и прислушалась. Не хотелось бы снова застать гостей. Видеть рядом с Пашей воркующую Инну было не менее больно, чем Тамилу.

Вместо надоевших посторонних, я застала дома Лику, она как раз вышла из кухни в коридор, держа в руке паровую швабру, и застыла при виде меня.

— Привет, зайка.

На моё ласковое приветствие Лика уже привычно насупилась, выключила швабру и поставила её в углу коридора.

— Привет. А ты зачем пришла?

— Подойди ко мне, моя хорошая, — протянула руку, поманила дочку к себе.

Лицо Лики не смягчилось, но привычка — такое дело, на зов она пошла. Ближе, ближе, хмурясь при этом всё сильнее. А я шла ей навстречу, пока мы не оказались рядом. Я приложила ладонь к её щеке, хотела притянуть к себе, обнять. Господи, как же я соскучилась! Но стоило мне прикоснуться к Лике, она вдруг всхлипнула, порывисто прижалась ко мне, лицо на груди спрятала, и крепко-крепко обняла.

— Мам, мамочка, — Лика, чуть дрожа, обнимала меня, невнятно звала, всё повторяя: «мам, мама», а я не говорила ничего, просто обнимала своего ребёнка в ответ.

Лика маленькая еще. Умная, в чём-то сильная, в некоторых жизненных аспектах она даже взрослая. Но при всём этом она — хрупкий, раненный ребёнок. То всхлипывает, то шепчет, обнимает меня до боли крепко, словно прячется от чего-то страшного. И я даже знаю, от чего.

— Всё, всё, тише, родная, я не уйду. Я с тобой.

Лика подняла на меня раскрасневшееся личико, спросила жалобно:

— Правда?

— Правда, — тихо ответила я.

Хоть бы самой не разреветься!

Как же мне стыдно! Детей не только Пашина болезнь надломила, но и наше поведение. Почему мы с Пашей не сумели скрыть от Лики и Глеба наши недомолвки? У других родителей как-то получается не впутывать своих детей в скандалы, а мы с Пашей так крупно… облажались. Иного слова не подобрать.

А еще мне просто невероятно стыдно за то, с каким надрывом Лика еще минуту назад повторяла слово «мама». Действительно, звала меня так, будто я и сейчас не рядом. Она меня, наверное, все эти дни звала, а я была так разбита, что не слышала её. И если бы Соня не спровоцировала наш разговор, не знаю, сколько бы еще длилась эта нездоровая ситуация, в которой бы Лике пришлось играть роль взрослого сильного человека.

— Ты точно не уйдёшь? Мам, точно? Ты сразу скажи! — Лика на полшага отстранилась, принялась сердито тереть ладонями мокрые щеки.

— Точно, — поймала её ладошку, чуть сжала, и сама стала стирать её слёзы. — Ты прости меня за то, что не была рядом. Я хотела, но… — я не стала говорить Лике всё то, что на Соню вывалила: что не нужна семье, что лишь хуже им делаю. Вместо этого повторила: — Я очень хотела быть рядом с вами.

Может, когда Лика подрастёт, я ей всё честно расскажу, как женщина женщине. А жаловаться ребёнку, тем более сейчас — это даже для меня слишком.

— И ты меня прости, мам. Я просто… я так злилась! — Лика снова скривилась, но сдержалась, не заплакала. — И на тебя, и на папу. Но на папу сейчас нельзя злиться, и я… прости, я больше так не буду.

Я снова обняла дочку, поцеловала.

— Всё хорошо, я не обижаюсь. И ты, пожалуйста, не обижайся на меня. Если захочешь, я попытаюсь подобрать слова, и объяснить, почему я себя так вела. Сейчас или потом. Ты, главное, знай: мне не всё равно на состояние твоего папы, я всё время только и думаю, что о вас.

— Ты пришла с папой мириться? Он в офис поехал, там встреча какая-то, — Лика произнесла это с осуждением. — Обещал, что быстро вернётся. Он не за рулём, с работы вызвал водителя. Ему получше стало, но позавчера его сильно тошнило, а сейчас ничего, вроде. Вы же помиритесь?

— Мы попытаемся, — ответила я твёрдо.

Я в любом случае буду рядом с Пашей, и потому что он — родной человек, и потому что люблю. Если Паша не врал мне, и измены не было, мы всё решим, хотя вряд ли я когда-нибудь смогу стереть из памяти Тамилу, снимающую трусы. А если Паша был с другой во время нашего брака… вряд ли я смогу через это переступить. Я, наверное, легко переносила Пашины тоталитарные замашки и дурной нрав именно потому, что знала: я для него — единственная, богиня.

— Да, мы попытаемся, — повторила я чуть тише.

— Вот и попытайтесь! — заявила Лика воинственно.

— А ты чем занята? Убиралась? Уроки сделала?

— Сделала. Убиралась, да. Ну, робот-пылесос подмёл, всё помыл, но нужно же шваброй пройтись еще. А еще ужин приготовить надо. Папа просил не заморачиваться, и доставку заказать, но я лучше сама.

— Давай, я приготовлю? — предложила я, немного опасаясь того, что Лика всё же будет за своё отвоёванное звание взрослой бороться.

Но дочка улыбнулась, и кивнула:

— Давай. А я тебе расскажу, что папе можно, а что нельзя. Мам, ты разуйся, я коридор протру, ты иди пока в кухню.

Лика присоединилась ко мне через несколько минут. Первое время я чувствовала себя не очень уютно, не хозяйкой, а гостьей, но освоилась быстро. И дочку слушала: у Паши появились запреты на еду, а то что он терпеть не мог, ему приходится есть. Представляю, как это злит мужа!

Рак… у Паши ведь рак! Нет, — мотнула головой, — он вылечится, нельзя бесконечно это в мыслях крутить!

Лика крутилась рядом, ластилась ко мне, это даже несколько непривычно. Соскучилась. Она нужна мне, а я — ей. Всё же, нужна. А я так боялась оказаться лишней, как же сильно я этого боялась!

— Тебе Глеб звонил?

— Звонил, — вздохнула дочка. — А папе — нет. Тебе?

Я покачала головой.

— Я просила его приехать, Глеб сказал, что пока не может. Наверное, занят, — робко предположила дочка и принюхалась. — Скоро еда будет готова, а папы до сих пор нет. Сейчас, наберу его, вдруг что-то случилось.

— Я сама позвоню Паше, — начала я, и мы обе замолчали, услышали, как открылась входная дверь.

Лика дернулась в сторону коридора, тревогу на её лице сменила улыбка. Но она остановилась, на меня посмотрела, напряглась. В груди укололо: дочка снова боится, что всё изменится к худшему, что я уйду, или Паша, не знает, чего ждать, к чему готовиться. Да и я сама, если честно, волнуюсь, но больше не собираюсь сбегать.

— Я не уйду. И ссориться мы с твоим папой не будем, не переживай. Проверь пока духовку. И поменяй режим в мультиварке на «тушение», — я прошла мимо дочери в коридор, и увидела Пашу.

Он стоял, меня ждал, наверное, сразу понял, что я здесь по голосу, или по туфлям и сумке. Я просканировала его взглядом, готовилась к тому, что муж еще хуже будет выглядеть, и чуть расслабилась, осмотрев его.

— Привет. Сразу говорю: прогонять меня даже не пытайся, не уйду. И, — я сглотнула, вспомнила что хотела озвучивать не только то, что на поверхности, — хоть я и не уйду, если будешь прогонять, мне все равно будет обидно и больно. Мы с Ликой минут через десять на стол накроем. Ты как себя чувствуешь? Помочь разуться?

До моего последнего вопроса Паша стоял, прямо смотрел на меня, но в конце закатил глаза. Ответ на дурацкий вопрос мне не потребовался.

— Пришла, — он снял обувь, а я внимательно следила за каждым действием мужа: видно, что болеет, что ослаб, но действия его выверенные, Паша не пошатывается, даже запавшие глаза немного яснее смотрят. — Пришла, чтобы что?

— Чтобы быть рядом. Паш, ты меня в прошлый раз огорошил. Ты извинился за многое, за то что раньше пытался меня продавить. Но ты и в прошлую нашу встречу меня продавить пытался, требуя всего и сразу. Естественно, я растерялась.

— Но все же, пришла.

— Пришла, — кивнула я. — Я хочу не только поддержать, позаботиться о тебе, но и попытаться наш брак спасти. Вот только я не знаю, получится ли.

— Получится, — обрубил Паша уверенно.

Теперь я сама еле удержалась, чтобы глаза не закатить. Узнаю своего мужа!

— Тамила отправила мне видео из отеля. Ты сказал, что она сама пришла, что у вас был только поцелуй, — я поморщилась, поцелуй — это почти измена, мне даже от невольных взглядов Паши в чужие откровенные декольте больно было, что уж о поцелуе говорить. — Но на видео с камеры из коридора отеля есть время: Тамилу ты сам в номер привёл ночью, а вышли вы утром. Паш, ты сначала честно мне признайся: ты мне изменял? С Тамилой, или с кем-то еще. Было? Или видео — подделка?

— Я не изменял. А видео… нет, не подделка. Шустрая девка, — хмыкнул Паша. — Ася, клянусь, я никогда тебе не изменял. Хочешь, Тамилу найду и при тебе допрошу? Могу тест на полиграфе пройти, хоть это и унизительно, но похер, я понимаю, что ты хочешь узнать правду.

— Полиграф? Даже так?

— Всё, что угодно. Но сначала я расскажу тебе всё по порядку.

— Потом расскажешь. Нас Лика ждёт.

— Пусть подождёт еще пару минут. Иди ко мне, — Паша не стал дожидаться, сам потянул меня на себя, обнял, но с поцелуями торопиться не стал, лишь губами к моей щеке прижался, это всё, что он себе позволил.

Не могу сказать, что я взяла, и поверила словам Паши, но его слова вернули мне часть утраченного доверия. Всего лишь часть, но это уже хоть что-то. Возможно, мне хватит откровенного разговора. А возможно, я воспользуюсь Пашиным предложением, и когда болезнь будет позади, мы сходим к полиграфологу.

— Паш, ты, главное, поправляйся! А наши проблемы мы постепенно решим, — я уткнулась в его шею.

— Решим. Но я всё расскажу тебе сегодня. И вряд ли тебе будет приятно меня слушать.

— Переживу как-нибудь, — шмыгнула я носом. — Только ты мне сейчас скажи еще вот что…

Я замолчала, замялась. Сейчас нам стоит о лечении думать, а не ревность обсуждать. Может, лучше потом про Тамилу? Или сказать уже всё как есть?

Но, к моему удивлению, Паша, никогда не умевший меня читать, в этот раз сам понял, к чему я веду, и сказал:

— Любил и люблю я только тебя. С Тамилой, правда, не было ничего, как и ни с кем другим. Я её отвадить от нашей семьи хотел, сейчас сам поражаюсь своему упорству. Даже нашему общему знакомому её сватал… что, конечно, полный пиздец. Ты хотела спросить, есть ли у меня к ней чувства? Нет. Была сначала брезгливость, затем жалость. Сначала немного льстило, что юная девочка меня хочет, что уж скрывать. Но планов я на неё не строил. Мы можем сейчас уйти в спальню, чтобы Лика нас не услышала, и я всё тебе расскажу подробнее, всё, как оно было: как Глеб нас с Тамилой познакомил, что я о ней подумал, почему так зацепился за мысль отвадить её, про ту ночь в отеле — всё подробно расскажу.

— Позже, — кивнула я.

Про Инну решила не расспрашивать, лучше я своими глазами всё увижу. И эта Инна останется лечащим врачом Паши только если она гений от медицины. А если она не гений, я найду способ с ней попрощаться. И не только из-за ревности, но и потому что раз у неё этика хромает, то и в вопросах лечения она может поступать неверно.

— Паш, а когда снова в больницу? Я с тобой поеду. И это тоже не обсуждается.

— Надо же, какая решительная, — усмехнулся муж. — Послезавтра.

— Сейчас за столом посидим, и поговорим, у меня много вопросов накопилось. Ты иди, руки сполосни пока, а мне нужно кое-что сделать.

Я отстранилась от Паши, подошла к сумочке и достала телефон. Быстро, не дав себе время на то, чтобы испугаться, набрала номер сына. Паша не ушёл, остался в коридоре, из кухни Лика выглянула, а затем и к нам вышла.

— Кому звонишь? — спросил муж.

Я хотела ответить Паше, пока слушала гудки, но именно в этот момент Глеб принял вызов:

— Да, мам. Слу-у-ушай…

— Глеб, хороший мой, ну наконец-то! — я улыбнулась, услышав голос сына, по которому неимоверно соскучилась, за которого тревожилась всей душой, и которого тоже практически упустила. — Сынок, приезжай домой.

— Мам…

— Нет, подожди, я понимаю, тебе больно и страшно, но это нужно сделать! Приехать, поговорить, побыть со своей семьей. Мы не враги тебе. Хочешь жить отдельно, считаешь, что пора — так и будет, — я сделала зарубку в памяти, чтобы обсудить с Пашей вопрос о жилье для Глеба — не дело это, имея квартиру, ютиться по чужим углам. — Но прямо сейчас ты соберешься, вызовешь такси, и приедешь домой. То есть, в квартиру, где живёт папа. Мы с Ликой сейчас здесь.

— Мам, да я…

— Глеб, это НУЖНО сделать!

— Мама! — выкрикнул Глеб, и тут же нервно рассмеялся. — Ну что ты мне не даёшь и слова сказать? Я сейчас дома. Приехал уже. К тебе. А тебя нет. Ноутбук твой рабочий открыт, думал, ты по работе уехала. Сидел, ждал, звонками не хотел отвлекать… да и стыдно было звонить, дождаться хотел, и… прости, в общем. За то что бросил. Я просто… просто…

— Всё хорошо, сынок, — оборвала я Глеба тихо, и отвернулась от Паши с Ликой. — Я всё понимаю. И ты меня прости, пожалуйста. Ты приедешь?

— К отцу? Я… да, хорошо, я сейчас приеду, — голос Глеба под конец поблек, ответ нерешительно прозвучал, но я знала, что сын приедет.

Так и вышло. Мы с Ликой решили за стол не садиться, подождать Глеба, но Пашу пытались заставить пообедать. А он отмахнулся, сказал, что все вместе за стол сядем. И, наконец, в дверь позвонили, я вскочила, чтобы открыть дверь.

— Я сам, — Паша поднялся с дивана, на секунду остановился, повёл плечами, чуть морщась, и вышел в коридор.

Мы же с Ликой выждали немного, и отправились следом.

Я, хоть и решила стать смелее, более открытой, понимаю — свою суть я не переиначу, большей частью останусь такой же, какой была. Понимаю я и то, что Пашу не переделать целиком и полностью. И сейчас мне волнительно за Глеба: а если Паша снова скажет сыну что-то обидное? Пашу не могло не задеть то, что Лика сразу переехала к нему, а Глеб исчез с радаров. И что тогда делать? Бросать Пашу, бежать за сыном, и снова по кругу?

Паша открыл входную дверь. За порогом — Глеб. Сын стоял, глядя вперед расфокусированным взглядом, но через секунду он на мне сосредоточился. Улыбнулся несмело, виновато, будто во всём случившемся есть хоть доля его вины! А затем Глеб перевёл взгляд на Пашу. Я шагнула к ним, чтобы не допустить новой ссоры, но… остановилась. Потому что Глеб вошел в дом, неловко хлопнул Пашу по плечу, и попытался отстраниться. А Паша не позволил. И обнял сына. Глеб сначала замер растерянно, но через мгновение ответил на объятие — оно недолгим оказалось, но это уже прогресс!

— Они же помирились, мам? — взволнованно шепнула Лика. — Надо, чтобы помирились. Нельзя из-за этой Тамилы-дурилы сейчас ругаться!

Если бы только из-за неё, — подумала я, наблюдая за своими мужчинами.

Глеб что-то тихо сказал отцу, Паша кивнул, я услышала его низкий голос, но не разобрала, о чём они. Главное, не воюют больше. И Паша сыну мягко улыбается. Может, он и не обижен на Глеба за его побег от нас. Наверное, тоже понимает, почему сын отстранился.

Паша кивнул Глебу, закрыл дверь, а сын к нам пошёл. Лика с визгом кинулась к брату.

— Эй, на меня нельзя прыгать. Я всё еще инвалид, — Глеб сказал это, смеясь, но Лику поймал.

— Настоящим инвалидам это не говори, дурачина!

— Не успел я войти, а ты уже обзываешься. Мам, а не помыть ли Лике рот с мылом?

— Мам, Глеб меня ущипнул. Больно! — довольно наябедничала Лика, вступая в привычную игру, за которой мы с Пашей наблюдали с улыбками.

Но на лице мужа я увидела ту же тень вины, которую сама чувствовала. Почти упустили, почти потеряли самое дорогое!

— Мам, — Глеб подошел ко мне, и обнял. Не так, как Пашу. Без неловкости, свойственной мужчинам. — Прости, ладно?

— И ты меня прости. Но хватит об этом. Хоть сегодня с нами побудешь?

Глеб кивнул, и прошептал мне на ухо:

— Он так плохо выглядит! Даже хуже, чем после той аварии десять лет назад. Изменился очень, смотреть больно.

— Папа поправится.

— Я пока с вами поживу, на время лечения. Здесь или дома? Отец сказал, что вы снова решили попробовать, — Глеб, чуть нахмурено посмотрел мне в глаза.

— Утром никто никого выгонять не будет. Мы с твоим папой в себя пришли, постараемся решить наши проблемы, — успокоила я сына. — А послезавтра вместе идём в больницу.

— С вами можно?

— Давайте за стол, хватит секретничать, — поторопил нас Паша.

Повторять свою просьбу за столом Глеб не стал. За столом мы, не сговариваясь, решили не обсуждать болезненные темы. Но на следующий день сын снова предложил поехать в больницу всем вместе.

— Давайте в следующий раз, ребята. Там не место для детей, — сказал Паша. — Я бы и вашу маму не хотел там видеть.

— Но придётся, — пробормотала я, всё еще растерянная после ночного разговора с мужем.

Своё обещание Паша выполнил, и всё мне рассказал.

Я тоже своё слово сдержала. И на приём к Инне мы поехали вместе.