Глава 40

ПАША

Интересно, хоть кто-то по-настоящему бывает счастлив в сорок лет? Или накрывает всех, просто по-разному?

Я, действительно, обожал свою семью. Асю любил, лишь её хотел. На других женщин смотрел, конечно, я не слепой, но даже мыслей о леваке не возникало.

В Глебе я своё продолжение видел. Сын. Первенец. Не скрою, хотел сына видеть похожим на себя, но решил не ломать его. Творческий? Ранимый? Пусть.

Путь по иерархии в бизнесе приносил в мою жизнь азарт, мечты юности давно выветрились из моей головы. Деньги, уважение — мне нужно было больше, больше и больше. Устраивало всё.

А затем всё начало рушиться. Сорок лет. Диагноз. Вспомнилось то, о чём я мечтал мальчишкой. А то, что любил всю сознательную жизнь стало раздражать. Может, так произошло бы и без онкологии, и дело в самом возрасте? Но факт остается фактом — я чуть не разрушил всё, что строил, что любил… кого любил. Жену, сына, дочь — их чуть не разрушил.

И ведь всё, что Асе говорил правдой было: о диагнозе ей не сообщал, чтобы мужчину во мне продолжала видеть сильного, чтобы не сломалась, чтобы мне мозг не выносила… И любить её не переставал, даже когда вёл себя по-скотски. Забыл на время о ценности, но любить — нет, не переставал ни на минуту. Но когда жене обо всём рассказывал на парковке, понял еще кое-что — еще недавно, до возвращения Аси ко мне, я буквально упивался тем, что вся моя жизнь катится в бездну! Смаковал и свой диагноз, и то, что жизнь прожил не так, как в юности планировал, и то, что все близкие от меня отвернулись…

Смаковал, потому что за всей моей бравадой и напускной решимостью «нагнуть рак», скрывался страх смерти. Я боялся, и я готовился. Таким вот тупым образом.

Впрочем, до постановки диагноза я боялся старости. Потому что, сука, сорок лет!

И вот, рассказал я обо всём жене, и думаю: а есть ли вообще те, кто сорокалетие встречает полностью удовлетворенным тем, как жизнь сложилась? Среди моих знакомых таких, довольных, кажется нет. Один любовниц менять начал ежемесячно, жена терпела, но узнала и сама любовника завела. Второй от жены и вовсе ушёл, с малолеткой связался, которая по клубам его принялась таскать, и в одном из клубов он из-за кокса микроинсульт схватил. Третий… хм, да та же примерно история.

И вот он, получается, я. Тоже в «клубе сорокалетних». Продолбался, как мог.

Но Ася вернулась. Поняла меня? Простила? Не уверен. Наверное, причина в том, что жена тоже меня любит. Только в этом. А значит, пора приходить в себя окончательно. Этот шанс, очевидно, последний, и если упущу его — это будет конец.

— Да, — ответил на звонок Арзамасцева.

Мог бы не принимать вызов, но снова дурно стало, а рядом Ася и Глеб — не хочу снова перед ними развалиной выглядеть. Лучше с приятелем поговорю, сил подкоплю.

— Рамзин, я неподалеку от твоего офиса, сильно занят?

— Я не в офисе.

— Хотел пообедать вместе. А где ты? И выставку позавчера пропустил. Проектом новым занят? — оживился Арзамасцев.

И впервые его подвёл нюх на деньги. Он — любитель предлагать свои деньги всем, кто эти самые деньги сможет окупить троекратно.

— Нет, личные дела.

— Личные, точно, — хохотнул он. — Я как-раз по личному делу: та твоя кошечка юная на меня вышла. Совсем борзая, — он прицокнул, посмеиваясь, — я в ресторане сидел, и не один, а со спутницей. А тут твоя Тамила. Хорошо что я не с женой был.

— Меня не интересует, — поморщился я.

— А вот её ты интересуешь. Подкатила ко мне, — это Арзамасцев почти пропел с явным удовольствием. — Я, было, решил что кошечка решила тебя на меня поменять, но я объедки не подбираю, рядом Тамилу усадил, думал, развлекусь, и выставлю девку. А она, вот дурёха, жаловаться принялась. Ты, мол, избегаешь её. Заблокировал всюду. Выглядишь хреново, и это Ася тебя травит из ревности. Тамила поделилась со мной тем, как твоя Ася, страшная женщина, угрожала ей, но видимо из ревности сначала тебя решила убить, а затем и за неё возьмётся. Меня помочь попросила, как твоего друга. Чтобы и тебя, и её защитил. Ну, и чтобы помог с тобой связаться.

— Бред.

— Бред, конечно. Но… Ася узнала о тебе и Тамиле, и условие поставила — порвать с ней? Хочешь, как друг помогу с девочкой встречи возобновить, перед женой прикрою, и…

— Спасибо, но нет. Мне пора, — бросил раздраженно, и скинул звонок.

Как друг он поможет. Охренительный друг! Вместо того, чтобы спросить почему я выгляжу так, как выгляжу, почему пропустил выставку, Арзамасцев предлагает поблядовать. Или я сам виноват в том, что моих проблем никто не видит? Специально же всех отстранял, хотел и в глазах семьи, и в глазах друзей выглядеть несокрушимым.

— Поговорил? — голос у Аси ломкий.

— Отец, помочь дойти? — Глеб обошел авто, и дверь мне открыл.

— Я в норме, — из машины вышел бодро, да так, что с трудом равновесие удержал.

Всё же, не могу я иначе. Дочке с трудом, но открываюсь. Асе — учусь. Но всё равно для меня это противоестественно.

Ася взглянула на меня странно, то ли раздраженно, то ли обиженно. Я вопросительно вздернул брови, жена в ответ покачала головой.

— Иди, не жди. Мы с Глебом чуть позже придём.

— Паша… — начала Ася с угрозой.

— Мам, иди, — поддержал меня Глеб.

Ася, оборачиваясь, вошла в подъезд. Снова обижена. Из-за Инны? Я и не замечал странностей, а Асе хватило короткого разговора с Инной, моих слов о совете на море поехать… тупой совет онкобольному! И я бы поверил словам Инны, что она просто оговорилась, но вдруг вспомнилось то, на что я сразу должен был внимание обратить: частые вопросы Инны про Асю, её настойчивые просьбы сначала рассказать жене о диагнозе, а затем такие же частые советы не посвящать в это Асю, вопросы о расставании с женой, странные намёки и колкости…

Я это мимо ушей пропускал. Инна была мне нужна. И как врач со связями, и просто как друг. Каждому человеку иногда необходимо выговориться: кто-то доверяет семье, кто-то — проверенным друзьям, кто-то вываливает всё случайному попутчику, собутыльнику, бармену, барберу… для меня таким человеком на время стала Инна.

И пусть я понял, что для Инны я был не другом, злиться на неё я не могу. Всё же, я ей благодарен. Но общение наше на этом закончено. И Асе я это повторю столько раз, сколько потребуется.

Или она слышала ту хрень, которую Арзамасцев нёс?

Тамила. Гребаная Тамила.

— Что, отец?

— Больше не батя? — улыбнулся я горько.

Глеб вернулся, поддерживает, но он отстранён. И в этом он тоже похож на Асю. Лика, как и я: если прощает — значит, прощает сразу и все грехи, либо не прощает вовсе. А Глеб и Ася слишком осторожные для этой быстроты.

Слишком раненые.

Мной?

— Отец… пап, я…

— Да брось, это не упрёк тебе. Скорее, это упрёк самому себе. Я всё понимаю, — хлопнул сына по здоровому плечу. — Но я надеюсь, когда-нибудь ты сможешь переступить через прошлое.

— Смогу, — ответил Глеб уверенно. — Я всё равно тебя люблю.

И это еще одно наше отличие: когда я говорю, что люблю — горло огнём жжёт изнутри. Потому и говорю эти слова редко. А у Глеба они легко с языка слетают, даже в подростковом возрасте такое было, он не стеснялся, не дичился, а был естественным.

— И я тебя люблю, сынок. Глеб, — я нахмурился, — с тобой Тамила не пыталась связаться? Не подумай ничего лишнего, но…

— Пыталась, — перебил сын. — После пар меня поймать хотела. А я — наушники в уши, и в такси. Разговаривать с ней не стал, пачкаться не хотел. Но, я так понимаю, она не по мою душу, а по твою? Снова? — Глеб кривовато улыбнулся, и мы остановились у подъезда, к которому медленно шли. — Ты не обижайся, но я всё равно не понимаю, как можно влюбиться в мужика, который вдвое старше!

Я и сам хмыкнул.

С пониманием этого всё тоже проще стало: Тамила просто знала, из какой семьи Глеб, отсюда и все её чувства. Она хотела влюбиться в мужика формата «папик», увидела меня, и под этот типаж я попал идеально. Отсюда и великие чувства: надуманные, одержимые и меркантильные.

— Блин, а если она сюда припрётся? Мама расстроится.

— Не припрётся, — пообещал я.

— Пап, ты что, с Тамилой сам решил встретиться? Нет, может это и хорошо, но мама… если она узнает — снова кошмар начнётся. Да и тебе сейчас не о том нужно думать, — всполошился сын.

А я и не собираюсь больше ничего скрывать от Аси. Наскрывался уже, хватило. Пора отвадить Тамилу от своих близких.

И доказать, что хоть в чём-то я перед ними чист.