Глава 24. Маг

Глава 24. Маг

«У женщины красивой лицо, как цветок абрикоса, щека, как цветок персика, зубы как белая морская раковина…»

«О сути женской красоты»

В баню Зиму увела невысокая кряжистая женщина с совершенно плоским лицом. А Бекшеев вот остался. Не то, чтобы ему так уж хотелось в баню, тем паче, он там уже был. Скорее уж не оставляло ощущение полной неправильности происходящего.

Он должен был остановить.

Запретить.

И плевать, что вряд ли бы его послушали, но ведь должен был бы! Как начальник. И лицо ответственное. А он просто отошел в сторону. И вовсе не из соображений морали, нравственности и права на личный выбор. Нет, из банальнейшего любопытства.

Бекшеев никогда не видел зверей, чтобы живьем и близко.

И тут вот…

Увидел.

То есть сперва ощутил всплеск силы. Слабый, на самой грани, но камни, что лежали на платке, его тоже услышали. И отозвались яркими всполохами. А следующая волна заставила их светиться.

И тогда Бекшеев не утерпел.

Поднялся.

Камни сгреб в платок, с которого, к счастью, успел снять слепок. Следовало признать, что здесь, на острове, дар не то, чтобы полностью вернулся, на это надеяться не стоило, но некоторые его аспекты стали более доступны.

Да, пожалуй, именно так.

И слепок Бекшеев сравнил, ничуть не удивившись, обнаружив на камнях Мишкины следы. Но только на камнях. И еще немного – на цепочке, которая и вправду выглядела дешевой, серебряной.

Платина.

И не просто платина, но с альбитовым напылением, что вовсе уж интересно. А замочек и вправду сломан. И о чем это говорит? О том, что на цепочке носили какой-то артефакт. Для банального украшения слишком дорого и просто. Какой? И куда он подевался? И как эта вот цепочка оказалась в лесу, где её нашел славный парень Мишка?

Её и камни.

Камни явно самородные, пусть неправильной формы, но довольно-таки крупные. Самый большой с трещиной, что стоимость уменьшает, но все одно…

Где он их взял?

И что собирался делать? И не связан ли с этими делами Барский? А еще опустевший тайник в его квартире. Ведь что-то там да было. В тайнике. И это что-то забрали.

Барский ли?

Тот, кто пришел за ним?

Бекшеев почти уловил правильную мысль, когда кристаллы вспыхнули. А потом и вовсе загорелись, стабильно так, даже тот, с трещиной. Правда, теперь трещина выделялась этаким черным волосом, прилипшим к поверхности.

Третья волна пошла словно снизу. И такая интенсивная, что Бекшеев так и замер, вцепившись в край стола. Дыхание перехватило. И перед глазами заплясали красные мошки. Заухало в груди сердце. А слева, внутри головы, мелко-мелко завибрировал сосуд. Бекшеев тогда точно понял, что если сосуд лопнет, то все.

Конец.

Только думалось об этом без страха, скорее уж с сожалением, что, если он помрет, а это вполне даже вероятно, то не узнает.

Ни про камни.

Ни про княжича.

Ни про то, куда подевался Барский. И убийцу не найдет.

А сосуд вдруг успокоился. И сердце тоже заработало ровнее. Потом вернулась способность дышать. А вот разжать пальцы получилось далеко не сразу. Но когда вышло, Бекшеев увидел вмятины на столешнице.

Сделал шаг.

Второй.

Привычно прижал к носу платок. Добрался до двери, у которой столкнулся с той вот женщиной, круглолицей, темноволосой, явно нездешних кровей.

И показалось даже, что над нею горит, переливается зеленоватое пламя.

Правда, стоило моргнуть, и пламя исчезло.

А женщина, что-то произнеся на незнакомом наречии, отобрала платок и толкнула Бекшеева на стул.

- Понимаете, мне надо идти, - сказал он. Кажется, сказал. Почему-то собственный голос доносился будто бы сбоку. Будто бы даже не Бекшеев говорил. Слова текучие и вязкие.

А женщина ловко сдавила его переносицу и голову как-то хитро повернула, так, что позвонки хрустнули. Потом так же повернула в другую сторону и опять нажала куда-то.

Тычок за ухом.

И головокружение проходит.

- С-спасибо, - выдавил Бекшеев. И все-таки поднялся. – Мне надо… надо… посмотреть, что там.

Женщина покачала головой, но не стала удерживать.

Зима лежала, сжавшись в комок, обхватив собаку, больше похожую на волка. И по рукам, вцепившимся в шерсть зверя, пробегала судорога. Лапы собаки тоже подергивались, точно эта мышечная дрожь передавалась ему от человека. Рядом, на коленях, вцепившись руками в волосы, покачиваясь взад-вперед, сидел Тихоня. Его лицо исказила гримаса, то ли боли, то ли ужаса.

То ли величайшего отвращения.

Заслышав шаги, он поднял голову и уставился на Бекшеева невидящим взглядом. Глаза его налились кровью. А из горла вырвался низкий вибрирующий звук.

Тихоня подался вперед и от движения этого стал заваливаться.

- Тихо, - Бекшеев успел удержать его. На свою голову. Широкая ладонь вцепилась в горло, перекрывая дыхание. А губы Тихони потянулись в улыбке. – Это… я…

Пальцы сжимались медленно, но чуялось, что если Бекшееву вздумается шелохнуться, то ему просто сломают шею.

Это ведь несложно. Особенно для опытного человека.

Тихоня был опытным.

И человеком.

Он сделал судорожный вдох. И выдохнул, разжимая пальцы.

- Не… не делай… так. Больше, - голос его сейчас стал почти нормальным, но на мгновенье, потому как Тихоня закашлялся, а потом согнулся. – Не лез-сь…

Вырвало его кровью.

Твою ж…

Бекшеев дополз до Зимы. Жива. Дышит. Но что-то не так. Очень не так.

- Надо… - взгляд его остановился все на той же женщине, что держалась в стороне… наблюдая? Да, пожалуй что.

- Надо отправить кого-нибудь. В город… мой дом…

Проклятье, забыл адрес.

- Там… сказать, что нужен целитель, - Бекшеев потер шею. – Машину… кто-нибудь водит.

Кивок.

- Янка, - ответила женщина и повернулась спиной.

Нет, она же не серьезно? Она не собирается сажать за руль ребенка?

Собирается.

И главное, что сил возражать у Бекшеева нет.

- Брось, - Тихоня сумел изобразить подобие улыбки. – Янка толковая. Когда надо. Доберется… как-нибудь.

И замолчал, рукой сдавивши горло.

- Что тут произошло? – Бекшеев попытался было разжать пальцы Зимы, но понял, что вряд ли выйдет. Свело их намертво. – Надо их… поднять.

Или нет?

Холодно, конечно. Земля вон ледяная. А она лежит. Но вдруг, если перенести, ей станет хуже?

- Не надо, - Тихоня поднялся на корточки и головой потряс. Пожаловался: - Гудит… хорошенько шибануло.

Говорил он сипло, едва слышно.

- Она сидела, сидела. Пялилась. А потом раз и силой плеснула. И попросила поделиться. Я… - он встал все-таки. Сам. Потянулся. – Вырубило. А как… ты…

Он огляделся и, доковыляв до какой-то ямины, зачерпнул из нее воды. А потом уже мокрыми руками лицо отер.

- Ты… не делай так больше, - повторил Тихоня. – Когда я… не в себе. Натворю. Могу. Много. Ладно?

- Ладно, - соглашаться было легко.

А потом та женщина принесла какую-то шубу, с виду древнюю, которую накинула на Зиму. И поглядела на Бекшеева уже другим, внимательным взглядом.

- Баню затопила, - сказала она. А говорит почти и без акцента. Разве что некоторые звуки получаются чуть более жесткими. – Иди. Помойся.

- Я… дождусь. Потом.

Уговаривать не стали.

А вот Тихоня кивнул.

- Я тогда пойду. Ополоснусь. А то… ненавижу холод.

И ушел.

Потом, правда, вернулся и кажется, довольно быстро. А с ним – и матушка, которая поглядела хмуро, так, что мигом совесть очнулась.

Но промолчала. Матушка.

Потом, дома она выскажется. А сейчас…

- Иди, - Тихоня развернул Бекшеева. А ведь силен. И… умений у него хватит. Шею свернуть. Но зачем? Чего ради? – Все равно толку тут стоять?

Сейчас голос его звучал еще тише, хотя, казалось бы, куда. И рукой Тихоня держался за горло. Надо бы матушку попросить. Пусть глянет.

Потом.

Она, опустившись на толстое ватное одеяло, которое разостлали поверх циновки, склонилась над телами. Женщины. И собаки. Собаки и… и если приглядеться, то видно, что эти двое сплелись воедино, срослись тончайшими нитями силы.

Живы ли…

Живы.

И выживут. Если не думать о плохом, то оно и не случится. Есть такая примета. А ему, кажется, только за приметы и прятаться.

Очнулся Бекшеев уже в бане, где его раздевали. Темно. Окон нет, а лампочка под потолком едва-едва светит. Нить в стеклянной колбе подмигивает, того и гляди рассыплется.

- Я сам, - Бекшеев перехватил чьи-то руки, пытавшиеся расстегнуть мелкие пуговички на рубашке. – Спасибо, но дальше я сам.

В темноте она казалась почти красивой, эта женщина с круглым лицом. И кивнула. Отступился. Указала на дверь.

- Не горячо. Горячо тебе нельзя. Но согреться надо. Слабый.

Это да, слабый.

Стыдно.

Перед ней вот. Перед собой.

- Иди, - попросил Бекшеев.

И она ушла. А вот в парилке пара не было, камни только-только начали раскаляться, и от печки исходил мягкий жар, который проник внутрь, растапливая холод. И Бекшеев сел на пол, прижался к каменному боку и так сидел. Потом уже встал, ополоснулся теплой водой. Заставил себя выйти. И почти не удивился, увидев эту же женщину. Надо бы имя узнать. Она протянула полотенце.

- Одежду отдам дочкам. Грязная. Завтра вернут.

- Спасибо, но…

- Мужчины ушли. Совсем. Одежда осталась, - она указала на стопку. А затем на лавку. – Ложись.

- Спасибо, но воздержусь. Я уж как-нибудь… так.

Она рассмеялась тонко и звонко. И ничуть не обидно.

- Я слишком стара, чтобы радовать мужчину. Но я многое знаю, - она коснулась высокого ворота, и в пальцах блеснуло золото.

Дракон?

Золотой дракон? Здесь, в этом, забытом людьми месте, кто-то имеет право носить золотого дракона?

- Как тебя зовут?

- Здесь меня называют Отуля.

Бекшеев вытирался аккуратно. Домотканое полотенце было жестким и колючим, но тем лучше. Кожа отмирала. И чувствительность возвращалась.

- Это что-то значит?

- Мужчины вечно ищут смысл, - её улыбка стала даже лукавой.

Она могла украсть…

Или нет?

Там, на Востоке, все иначе. Порядок, установленный от сотворения мира. И правила. Множество правил. Прав. Привилегий. И если кому-то дано высочайшее дозволение носить символ императорского дома, он и будет носит.

Не снимая.

До смерти. И даже после.

- Расскажешь? – это не приказ. Просьба.

- Ложись, - а вот это уже приказ. И остается подчиниться.

Лавка уже укрыта полотенцем, еще одним. И в тусклом свете виден узор, сложный, явно нездешний. Хотя в Китае больше шелками вышивают. А тут шерсть. И лен, кажется. Или не лен? Бекшеев в тканях мало смыслит.

Мягкие руки осторожно надавили на шею.

- Лежи прямо. Не шевелись. Будет больно. Иногда. Но болезни много. Тело слабое.

- Это…

- Госпожа имеет дар. Но и дар не способен исправить все. А ты способен. Просто ленишься.

- Я не…

Пальцы ткнули куда-то в спину, и речь отняло. А ведь ходят упорнейшие слухи, что Золотые птицы Сына Неба способны убить одним прикосновением.

Слухи.

Просто слухи. О той стране, что отгородилась от прочих высоченной стеной. О Запретном городе, куда уже лет триста не ступала нога белого человека. И даже сейчас, в просвещённые времена, встречи проходят в Малом дворце. А Сын неба обретается в Пурпурном.

Союзники…

Что еще знает? Воевали с Японией. С Империей связаны, но друзьями их считать не стоит. Боль заставила выгнуться дугой.

- Лежи, - рука надавила на шею. – Не воин.

И близко не воин. Их учили кое-чему. Нормативы какие-то были. По бегу там. По стрельбе еще… но это – сугубо для отчетности. У них ведь другая задача.

Аналитик должен уметь думать.

А бегать будут другие.

- Плохо, - она разминала мышцы и жестко, так, что выть хотелось. Потому как казалось, что эти пальцы пробивают кожу, сминают кости, того и гляди вовсе скатают его, Бекшеева в один большой пластилиновый ком. И… надо дышать.

- Ты… кто?

- Раз в три года двери Пурпурного дворца открываются, чтобы впустить дев, которые желают обрести счастье в чертогах его…

Почти сказка.

И отношения к делам нынешним она не имеет. Но лучше уж так, чем просто лежать, стараясь не заплакать от этого, чтоб его, массажа. Нет, потом, когда Бекшеев выздоравливал, ему тоже делали… и было неприятно.

Но не настолько же!

- Девушки должны быть красивы. Маленькая нога. Изящные руки. Кожа без изъянов. Глаза узкие. Губы не большие. В Большом Свитке есть сто семнадцать примет приятной наружности. А еще они должны обладать приятным голосом, уметь складывать стихи и играть на семи музыкальных инструментах. Знать три языка…

- Ты – русский?

- Английский. Французский. Немецкий. Русский я знала с детства. Мой отец служил в этой стране. И я появилась на свет здесь же. Но потом меня увезли на родину.

- И… отдали?

- Отец умер. А дядя счел, что мне стоит попытать счастья. Тем, кто идет во дворец, не нужно приданое.

Варварские обычаи.

Наверное.

Или нет?

- Меня сочли подходящей… - она резко надавила на спину, и Бекшеев все же захрипел. – Я даже сумела подняться до четвертого ранга.

- А всего их?

- Сейчас – пять. И первый – высший. Выше почтенных подруг только Императрица… - она отпустила-таки, позволив вдохнуть.

- У нас… одна жена.

- Знаю.

Да, сколько лет она здесь?

- Как ты…

Драгоценный цветок запретного города? На Дальнем. На забытом хуторе.

- Меня выбрали… как это сказать… когда юноша священной крови достигает возраста и становится мужем, ему назначают жену. На время. С тем, чтобы познал он суть женской красоты.

Все-таки варварство.

- Два или три года. А затем страсти утихают, уступая место разуму.

- Ты стала временной женой[1]?

- Да, пожалуй, так можно назвать, - от нее пахло травами и рыбой. – Красавиц, как песчинок в море, и не всякий сумеет отыскать средь песка драгоценное зерно. Так у нас говорят. Он был славный юноша… моложе меня. Но мы ладили. Неплохо.

- И он подарил тебе дракона?

- Да. Это было… опрометчиво. Он был третьим сыном, но… закон незыблем. И меня отослали.

Она ненадолго замолчала.

- Спустя месяц в Малый дворец пришло письмо. От него. Я поняла, что он готов нарушить закон.

- А закон незыблем.

- Именно.

- Ему бы не позволили?

- Нет, конечно. Но Сын Сына Неба непогрешим, и мне намекнули, что если я не найду правильных слов, то заболею.

- И ты сбежала.

- Это было… непросто. Но да. Я сбежала. И добралась до берега. Правда, оказалось, что я совсем ничего не понимаю в жизни. Меня обманули. И продали. Увезли… - Отуля теперь растирала кожу, но тепло уходило куда-то внутрь, и боли больше не было, напротив, теперь Бекшеев чувствовал, насколько мягкими стали его мышцы. Нога и то болеть перестала. – Мне повезло не оказаться в борделе. Те, кто купил меня, поняли, что я стою дорого. И подарили одному уважаемому человеку. А тот – другому… он был русским, тот чиновник. И я жила в его доме. Но он собрался на родину. Возвращать подарки нельзя. Обида. И он взял меня с собой.

- А потом?

- Он останавливался там, на Земле. Высадил меня. Дал денег.

Сволочь.

Бекшеев закрыл глаза.

- Он не был плохим человеком. Не обижал меня.

Просто бросил одну в чужой стране. И наверняка, даже документами не озаботился.

Странно, что дракона не отобрали.

Хотя… китайцы суеверны. И если украшения наверняка отняли, а они были, должны были, ведь статус у женщины был высоким. То дракон – это не украшение.

Это знак.

И по слухам не просто в золоте дело, но и в крови, которой дается право этим золотом владеть. Вот и не рискнули. А тот, последний… долго жил?

Успел набраться привычек?

Или она, наученная опытом, научилась прятать то, что дорого?

- Это лучше, чем быть мертвой. Я встретила своего мужчину. И была счастлива. Пусть и недолго. Я родила дочь. Там, дома, никто не позволил бы мне этого. Семя Сына неба драгоценно. И не всякая женщина может быть удостоена чести принять его.

На спину набросили полотенце.

- Моя дочь тоже найдет себе мужа. И тот не возьмет иных жен. И не заставит мою дочь служить этим женам или наложницам.

Наверное, если посмотреть так…

- Скоро отец моего мужа уйдет к предкам, - спокойно произнесла Отуля. – Он силен, но и силы не хватит, чтобы удержать тело.

- А ты…

- Делаю, что могу. Меня хорошо учили.

- Не сомневаюсь, - он сел и принял кружку с травяным отваром. – Ты бы с матушкой поговорила…

- Михаил должен был занять его место. Теперь его нет.

- Он ведь не твой сын?

- И мой тоже. Я растила его, - её пальцы погладили дракона. – Но он умер.

- Его убили.

- Да. Знаю.

- А что еще ты знаешь? – травы были мягкими, ни едкой горечи, ни такой же едкой, раздражающей, сладости.

- Немного, - она не стала садиться рядом. А ведь не выглядит старой. И морщин нет, и седины. Черты лица… своеобразные, но это для Бекшеева. Если её приняли в Запретный город, с точки зрения китайцев Отуля – красавица. – Он нашел ту, которая разбудила сердце. Стал уходить. Ругался с отцом. Отец моего мужа хотел, чтобы Михаил выходил в море. Принимал дела. Разбирался. А он убегал.

Вполне закономерно для подростка, особенно влюбленного.

- Он стал избегать работы. Отговаривался. Уходил. Иногда ночью. Думал, что все спят.

Но у того, кто жил в гареме, сон чуткий.

- Возвращался под утро. И одежду оставлял.

- Ты не пыталась расспрашивать?

Отуля покачала головой.

- Мало спал. И злился. Злился много. Сказал, что не мое дело. Украл фонари. Два. Отцу соврал, что потерял, но это неправда. Еще пропали старые лампы, масло. Веревки. И на одежде его была красная пыль.

Ничего не понятно, но… осталось найти эту красную пыль.

И сейчас уже, в доме, Бекшеев боролся со сном, который накатывал волнами, но пока получалось держаться, и пытался думать.

Про камни.

Пыль.

И зверя. Зверя, который может встать на след. И тогда что-то да прояснится.

Возможно.

[1] Тоже вполне реальный обычай. И разумный в чем-то. Хотя и свинский по отношению к девушкам.