Глава 44. Умеренность

Глава 44. Умеренность

«Весьма часто аркан Умеренности показывает, что человека ждет некое серьезное испытание, которое потребует весьма многого. Однако, преодолев его, он достигнет душевного покоя и счастья…»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Чуда не было.

Был отдых.

И сухие глаза Ниночки, в которых еще жила надежда, что уж теперь-то все будет… как-нибудь будет. Молчащая Янка, старавшаяся вести себя так, будто бы её вовсе здесь нет. И в противовес - ноющий княжич, который то грозился нажаловаться на нас, то требовал спасти его, то обещал сокровища, если мы его выведем и отпустим. Тихоне это надоело, и он княжича отключил. А потом сам вскрыл ему вены.

- Что? Этого не жаль. Все одно на виселицу, а так хоть польза будет.

И никто не стал возражать.

Правда, до смерти княжича не уморил. Процесс кристаллизации шел довольно быстро, и грязная миска, которую явно использовали, чтобы кормить пленников, постепенно наполнялась.

Не до краев, но и ладно.

Нас… не так много.

Сапожник впал в молчаливую задумчивость, схожую с хандрой. И мне это состояние настолько не понравилось, что я не удержала.

- Если сдохнешь, - сказала я, перебирая теплые на ощупь кристаллы, - Отуле придется растить ребенка одной. И его будут дразнить ублюдком.

- Что?

- Что слышал. Кстати, Яжинский её выгнал.

- С-сволочь он, - заикаясь, сказала Янка. И это были первые её слова. – Он… он… он чуть не убил маму! Когда сказали! И меня тоже…

И она расплакалась. А Ниночка её обняла. Я же спросила.

- Этот тебя в лесу поймал?

- Д-да… я думала, что заблудился. И он такой весь… такой… неопасный. А он… и я тут… и…

Она ревела, совершенно по-детски, уткнувшись в Ниночкино плечо. Та же утешала, нашептывала что-то. А Сапожник сидел, уставившись в одну точку, и покачивался. Взад и вперед.

Взад и…

И главное, выражение лица у него становилось таким вот, решительным. А потом он поднял голову и сказал:

- Я ведь убил человека…

- Ну как тебе сказать. Как по мне, он давно перестал быть человеком.

Еще задолго до того, как Мишку убил. И… и даже если не Мишку, он сорвался бы. Из-за излишка силы. Альбита. И в целом того, что в голове его творится.

А потом мы пошли.

Наверх.

Два пути. Два прохода.

Но Софья уверенно шагнула в зал с… женщинами. И пройдя его насквозь, закрыла глаза. А потом сказала:

- Нам повезет.

Ей хотелось верить, потому что… все-таки пророчица. А с другой стороны внизу дар не работает. Поэтому шансы и там, и там равны.

- Повезет, - ответила я ей. И пальцы скрестила. На удачу.

Что еще оставалось? Кроме этих пальцев и надежды.

Что завал не так велик.

Что верхние галереи уцелели, хоть как-то.

Что подпорки выдержат давление, и сверху земля не осядет к чертовой матери, окончательно превратив шахту в очень большую и роскошную – куда там курганам предков – могилу. Что… силенок у нас хватит. И дури.

Боги любят сильных.

Все любят сильных.

И от первого, направленного удара Медведя, скала затрещала. А с потолка посыпалась мелкая крошка. И…

- Может, вы все-таки там погодите? – предложила я Ниночке.

И Янке, что за Ниночку цеплялась.

И Софье тоже, хотя она точно откажет.

- А то вдруг…

Все-таки мы глубоко. А скала, прогрызенная шахтами, как ходами, ненадежна.

- Лучше пусть быстро… если что, - сказала Ниночка очень тихо. – Медленно я не хочу.

- Да и если вы пройдете, а внизу засыплет? – Янка мыслила несколько иначе.

И в этом была логика.

- Погоди, - Тихоня подхватил горсть кристаллов. – Иначе давай. Медведь, щит держи, чтоб если оседать начнет, отступить могли, а я плавить попробую. С огнем у меня всегда выходило. Тьма…

- Поддержу.

- И я, - Бекшеев еще слабо держался на ногах, но отказывать ему Тихоня не стал. Это бесчестно было бы. Кивнул вот.

Сапожник стал в пару с Медведем. Княжич… ну его не спрашивали.

Первый завал, как ни странно, мы прошли легко. Так, чуть потолок просел, осыпался, закупоривая проход. И эта легкость обнадежила. Чем мы выше, тем легче до нас добраться. По полуразрушившейся третьей галерее мы шли довольно долго. Здесь было темно, и альбит остался внизу. А артефакты Сапожника перестали работать.

Двигаться приходилось наощупь.

И Софья вела.

Куда-то… до очередного завала. Там отдых. И повторить… отдых.

Вода заканчивается. А наверх…

Вперед.

Больше никто не плачет. Даже княжич и тот заткнулся. Только дышит тяжело и периодически срывается на кашель. Но мы идем.

Время. Там, в темноте, времени нет. Зато силы уходят. И в первый раз, когда Медведь принимает кристаллы, я замираю от ужаса. Это ведь всегда нагрузка, а у него сердце…

Тихоня закидывает их в рот горстью.

И выброс силы расчищает коридор. А потом еще один… и еще… и их все равно много. Слишком много… когда Медведь отключается, мы останавливаемся. Он молча оседает на пол, и Ниночка не успевает подхватить. А если бы и успела, куда ей удержать-то?

- Живой, - я нахожу его наощупь. Странно, но в этой кромешной тьме мы тоже что-то да видим. – Просто… надо отдохнуть.

Напиться бы.

Поесть.

Но нет. Ни еды, ни… последние капли воды остались где-то там.

- Мы умрем, да? – тихо спрашивает Янка. – Я… я не хотела убегать. Я просто больше не могла видеть, как он… он…

- У меня большой дом, - голос Сапожника звучит рядом. – И там хватит места… всем хватит. И деньги есть… и плевать на всех, есть не рода, а лично мои. Я… женюсь. Если она позволит.

И если мы не умрем.

- Щит удержишь? – я говорю Сапожнику.

- Попробую… знаешь, дар вернулся. В полной мере. И нам недалеко уже… тут что-то рядом есть. Надо просто…

Тихоня молча высыпает кристаллы на ладонь. Они – единственный источник света, слабый-слабый, но все же.

- Много. Надорвешься.

- Один хрен помирать, так хоть с пользой, - и раньше, чем я успеваю остановить, этот гад закидывает все в рот. Закрывает глаза. И выдыхает.

Несколько мгновений ничего не происходит. А потом… потом человек может превратиться в пламя. В живое, воплощенное пламя недр.

И взмахнуть руками, заставляя эти недра расступиться пред силой его. Красная плоть горы затрещала, а потом и вправду пошла в стороны. Посыпались камни. И Сапожник поспешно, пусть и запоздало выставил щит. А я плеснула ему силы, пытаясь закрепить.

Хоть как-то…

И трещина над нами росла. Ширилась. И казалось, что еще немного и скала рухнет. Или раскроется…

Только силы уходят быстро. И я, сцепив зубы, хватаюсь за эту горящую руку. Моих собственных – капля, но капля камень точит.

Еще немного.

Рядом встает Сапожник. И я чувствую его присутствие даже яснее, чем там, внизу, когда мы были связаны подавителем.

Бекшеев.

Он сам на грани, но здесь и сейчас эта грань где-то там, вверху, рядом с небом. И Янка обхватывает меня обеими руками. Её сила вплетается в общий узор тонкой нервной нитью.

Как и Софьина.

Ниночка…

Это опасно. Но другого выхода нет. А камни так и летят с небес, щита больше нет, все уходит в пробой. Хорошая выйдет могила… героическая… только хрен вам! Не сдамся! И им не позволю. Пусть внутри такое чувство, что сердце живьем вытягивают. Но отдаю.

Ради них.

И… пусть хоть кто-то выживет. Хоть кто-то… тогда будет смысл.

Тихоня упал за мгновенье до того, как показалось небо.

Синее-синее.

Яркое такое.

И…

Гора в очередной раз вздрогнула. Недовольна она, по стенам побежали ручейки пыли и мелких камней. Дрожь усилилась, заставляя людей прижиматься друг к другу.

Ближе.

Черт… у меня было десять лет жизни. И на что я их, спрашивается, потратила? Ведь могла бы что-то хорошее сделать… что-то…

Шелест усиливался. Вниз полетели камни побольше, выставленный Сапожником на остатках сил щит держал. А потом… потом его коснулась чужая живительная сила. И откуда-то сверху донесся голос.

- Есть! Есть контакт! Есть живые…

Мать вашу.

И вправду живые… есть. Мы живые.

И мы есть.

Я очнулась в больнице. И не в нашей. На Дальнем больниц нет, а этот стерильно-белый потолок и характерный запах я ни с чем не перепутаю.

Лежу.

На спине.

Дышу. Ровно. И сама, что уже радует. Тело то ли легкое, то ли наоборот, во всяком случае хотя бы ощущается. И не больно. Это тоже радует.

Охрененно.

Жива?

Я повернула голову на бок. Окошко. Судя по ракурсу этаж второй. Виден парк какой-то. Кусты. Дерева. Дорожки. Лавочки. Люди гуляют. Медсестры в белых халатах. Благодать.

Жива…

Как?

Если повернуть голову в другую сторону, то видна палата. Небольшая, но только для меня. Тумбочка. Стол. Ваза на столе. Цветы. И гребаные апельсины в вазе. Я только запах ощутила, как поняла, что сейчас вырвет. И надо встать.

Выкинуть…

Что сказать, дури у меня всегда было много. А окна здесь хорошие, сразу открылись. Кидать апельсины в окно… в общем, на третьем уже появилась медсестричка и всплеснула руками.

- Что вы делаете?! – сколько возмущения было в голосе.

- Ничего, - один апельсин я спрятала за спину. – Сижу…

Она убежала.

А вернулась уже с Бекшеевой, которая в белом своем халате смотрелась непривычно строгой и даже грозной.

- Ненавижу апельсины, - честно сказала я ей и пригладила волосы. – Как…

- Жив.

- И?

- Все живы.

Бекшеева протянула руки, и я со вздохом сползла с подоконника. Апельсин отправила на стол, позже выкину. И пальцы ей протянула. Чужая сила ощущалась легкою прохладой. И щекотно.

- Даже княжич?

- Даже.

- И Тихоня?

- Погрузили в кому, но прогнозы в целом неплохие. Лучше, чем были при поступлении. К слову, ему даже на пользу пошло.

Как такое может кому-то на пользу?

- Он пропустил через себя мощнейший поток энергии. И не все ткани выдержали. В основном регрессии подверглись измененные клетки.

- То есть, рака у него больше нет?

- Как сказать… основная опухоль осталась, но размеры таковы, что удалить её будет несложно. Я пригласила одного своего знакомого. Он как раз по онкологии специализируется. Ему будет интересно.

Надо же… и так бывает, выходит?

- Ниночка как?

- Вполне себе неплохо.

- А Медведь?

- Обширный инфаркт, - она чуть помрачнела. – Но… ему повезло.

А то. Нам всем повезло, что там, наверху, кто-то да был.

Кто-то сообразивший поставить щиты. И достаточно сильный, чтобы предотвратить обвал. Вытащивший нас из той дыры.

- Организм одаренного крепче, чем у обычного человека, а вы находились в среде с очень высокой концентрацией альбита и вблизи источника, поэтому и последствия не так… катастрофичны, как могли бы быть.

- И вы там были.

Я не помню. Но я почти уверена, что была.

- Была.

- Хорошо… значит, будет жить?

- Будет.

И я буду.

- Со мной что?

- То же, что с остальными. Крайняя степень истощения, в любом ином случае вам бы грозило выгорание, однако сейчас вы почти в норме. Пара дней сна пошла на пользу…

Пара дней сна?

- Думаю, дальше вам стоит побеседовать не со мной.

И вышла.

А я… я опять пригладила волосы, пожалев, что в палате нет зеркала. Знаю, кто придет. И я опять выгляжу жалко. В больничной рубашке, хоть бы халат какой дали…

Халат Одинцов притащил с собой, просторный и мягкий, такой, что стоило взять в руки и я поняла: не отдам. А заодно цветы принес.

И апельсины.

- Убери! – я заткнула нос. – Убери это и… никогда не приноси больше!

- Что? А… извини. Пожалуйста.

Апельсины он сунул кому-то, кто стоял в коридоре. И сел на стул у кровати.

- Поговорим?

- Поговорим, - я набросила халат. Надо же… изменился. Лысина появилась. У его отца была, я помню по снимкам. А теперь и у него. Смешной какой.

Все одно красивый.

И не потому, что черты лица правильные, хотя это тоже. Скорее сила чувствуется. А мы, женщины, на силу падкие. Только сейчас я отмечаю это, как факт. Равнодушно даже.

- Как ты там оказался?

- Прилетел. Новая техника. Вертолет. Аэродром не нужен. Вертикальный взлет и посадка.

- Хорошо…

Что еще сказать? По делу если только.

- Там, внизу…

- Бекшеев доложил.

Замечательно. Значит, мне повторять не придется.

- Как ты понял, куда идти?

- Софья же написала, - и такое искреннее недоумение. Как, мол, это можно было не понять. – Да и зверюга твоя… у нее отменное чутье.

- Где она? – сердце ёкнуло.

- Тут… мои люди приглядывали, теперь вот Софья в себя пришла. На их счастье.

Чудесно.

- Кофе…

- Скоро принесут. Правда, Бекшеева настоятельно рекомендовала не увлекаться.

Увлекаться не буду. Но выпью.

- Держи, - Одинцов протянул конверт. – Пришло… на следующий день после нашего разговора. Точнее раньше, но пока проверили, пока секретарь доложил. Я тебе звонил…

Но связи уже не было.

- Тогда и выдвинулся. Сразу. Понял, что Бекшеев опять не ошибся.

Что это?

Конверт.

Бумага.

Кривые крупные буквы, как будто писал человек, только-только писать научившийся.

«Вы гаворили, что могу абратится. Я не знаю, чего са мною. Я сашел с ума. Я не помню. Помню женщин каких-то. Что их встричаю. И везу. А потом пустата.»

- Молчун?

- Он был простым парнем. Охотником. Родился, рос на севере. В войну сперва пулеметчиком был, потом в снайперы забрали. Снайпер он великолепный. А вот с образованием не очень.

И писать он не любил не из-за артрита и почерка? А потому что… Медведь его писанину лично забирал. Потом вообще все на Ник-Ника свалил. Тот злился, но не перечил.

«Он гаварит я ухадил. А вазвращался с кровью. Кровь была. Но я никаво не убивал. Я знаю. Я не мог. У меня руки бальные. И балит сильно. Он вадил внис и балеть пириставало. Руки. А галава начинала. Я спрашивал чиго мне делать. Он гаварит нельзя никому гаварить. Что если кто узнаит то запрут меня в доме для сумасшедших».

- Это…

- Накопительный эффект. Подавители – сложные игрушки, тем более Лютик…

- Его звали Дар.

- Дар, стало быть? Тогда знаю. Дар Игнатов.

- Знаешь?

- Его… скажем так, искали, хотя и официально считается погибшим.

- Его и вправду пытались убрать?

- Зачем? Скорее уж человек, который работает ликвидатором, рано или поздно приходит к мысли, что ликвидировать могут и его.

Ну да. Логично.

Профессиональная паранойя.

«Я стал слидить за ним. Он уходит. И возвращаится. Я пошел по следу. И потерялся. Я никогда не тирялся в лису. И потом еще очнулся уже дома. А он ругался. Сказал, что у меня руки в крови. Я посмотрел. Вправду была кровь. Но я не убивал. Что-то с ним»

- Он подавил мальчишку, но со временем давление ослабло. Организм приспосабливался, тем более, если он таскал Молчуна в шахты. А он должен был. Внизу же альбит.

- Нашли?

- Нашли.

- И… что теперь? Опять откроют шахты?

«Я хотел пагаварить с Мидведем. Но не смог. Рот не аткрылся. И ни с кем тоже. А вот писать могу. Тут неладно. Приежайте. Я думаю что сашел с ума или я. Или он. Но дальше так не могу».

- Сложно сказать. Вряд ли. Синтез дает неплохие результаты. А то, что там - уникальное природное явление. Сильный источник и альбит. Хотя пока ведется следствие, вниз никого не пустят.

А вестись оно будет ровно столько, сколько потребуется службе безопасности Империи.

Молчуна жаль.

И Ник-Ника… Барина, каким бы он ни был. Мишку. Женщин тех.

- Бекшеева уверена, что там можно открыть лечебницу. Что краткосрочное воздействие полезно. Стимулирует организм. Восстанавливает.

То-то я себя такой восстановленной чувствую.

- Но это, конечно, нужно будет исследовать. Скорее всего поставят закрытый научный городок.

Хорошо. Наверное.

- Дар там не работал. Ни у меня. Ни у остальных. А подавитель – работал. И не только он. Само ментальное воздействие. Почему?

- Тоже будут выяснять. Скорее всего дело в диапазоне излучения. Источники ведут себя по-разному. Может, этот подавлял физические проявления дара, а вот ментальные – стимулировал.

Ясно. Сами не знают.

Но объяснение найдут. Для отчетности. В принципе, сойдет и такое.

Я же думаю.

О том, что было.

Молчун… делал, что ему скажут. Или не делал. Но день изо дня, год за годом под прессом. И в какой-то момент сорвало. В тот ли, когда он выстрелил в нас с Бекшеевым…

- Машина. На мине?

- Да.

- Со стороны выглядело бы так, словно это он. Сперва стрелял. Потом подорвал.

А дорога, по которой мы двинемся, одна. Игнатов все просчитал. И Молчуна он в живых оставлять не планировал… а вот в пещере, вместе со всеми, да.

Хороший кандидат на роль виноватого.

И если Молчун до этого не убивал, то стрельба по своим могла стать тем триггером, который пробудил бы его разум? Могла… но не легче.

- И… что теперь?

- Следствие. Медведя в отставку отправят. Сама понимаешь… ему давно надо было бы. Тихоня пусть сам решает, если что, силой удерживать не будут. Да и в остальном…

- Бекшеев уедет?

Одинцов отвел взгляд. Понятно. Я только-только привыкла.

- Ему здесь не место, - Одинцов встал. И сел. И снова встал. Совесть грызет? Эта его суетливость – верный признак. – Мне повезло его отыскать. Ты знаешь, что он разработал алгоритмы оценки криминальной напряженности? И для поиска серийных преступлений? И сколько всего мы по этим алгоритмам откопали…

- Угомонись, - я завернулась в халат. – Никто его держать не станет.

- Кроме него самого.

И снова этот напрочь виноватый взгляд, за который так и хочется по лбу треснуть.

- Давай уже, выкладывай…

В дверь постучали. И когда Одинцов открыл, в палату вкатилась тележка, прямо ресторанная. И накрыта, как в ресторане. Серебряные колпаки. Кофейные чашки белого фарфора. Молочник тоже фарфоровый. И в животе заурчало.

- Держи, - Одинцов подал кофе. И пирожное. Крохотные корзиночки с фруктами. А сверху белым облаком – сливки. Знает, гад, мои слабости. – Проблема в том, что он не хочет уезжать. Говорит, воздух на Дальнем очень уж свежий.

- Не врет, - корзиночку я откусила и зажмурилась. – Свежее некуда. От меня чего надо?

- Бекшеевы довольно упрямы… когда-то, веке этак в четырнадцатом, их предок заявил права на островок. Махонький. Скала, на которой ничего-то не было, кроме птичьего дерьма. Но на нее претендовали… другие рода. В общем, война длилась сорок пять лет, еще девятнадцать – судебные тяжбы. И островок остался за Бекшеевыми.

- Хочешь сказать, что редкой дури человек?

- Боюсь, что так… здесь он не усидит. Найдет новую…

- Статистическую погрешность?

- Её. И в итоге вляпается. Сам. Без прикрытия. А мне его светлая голова нужна в целости и сохранности. Так что… возглавишь отдел?

- Чего? – предупреждать надо. Я пироженкой подавилась. А Одинцов вежливо постучал по спине.

- Он отказался. Да и понимаю. Это скучно на самом деле. Там… документы, бумаги всякие. Согласования. А ему работать хочется.

- А мне не хочется?

- А хочется?

И я поняла, что да. Хочется. Что… просто не смогу и дальше. На Дальнем. Жить и делать вид, будто все хорошо. Будто… как всегда.

Как те годы, что до.

- Временно, - Одинцов протянул еще одну корзинку. – Пока я не найду кого-нибудь, кого можно назначить старшим…

- А кто в отделе? И что делать надо?

- Охотится.

- На кого?

- На таких, как Игнатов и вроде него. Безумцев. Или не совсем. Тех, кто умеет скрываться среди людей, притворяться нормальным. Отдел экспериментальный. И не факт, что не закроют, но год, чтобы доказать полезность, будет.

Год – это много.

Мы вон за пару дней чего наворотили.

- А кто еще?

- Ну… ты же начальник. Выбирай.

- Тихоня? Если согласится, конечно…

И если разрешит Бекшеева. Но она запрещать не станет.

А Одинцов улыбается, зараза этакая. Я же… я вдруг поняла, что больше не злюсь. На него. И на себя. И на мир этот. Что не чувствую ни вины, только горе, но и оно привычное, подернутое пеплом времени.

- Прости, - сказала я то, что должна была сказать давно. – Там, в Петербурге… я хочу навестить её.

Нашу дочь.

Еще тогда её похоронили в семейном склепе. А рядом с ним встала фигура беломраморного ангела. Я видела на снимках, но так и не смогла заставить себя войти.

И помнить.

И…

Будто спряталась. Не столько от мира, сколько от этих воспоминаний.

- И ты меня, - он протянул руку, а я осторожно коснулась ладони. – Если ты не сможешь… если тебе будет тяжело со мной работать…

Будет.

Но смогу. Куда я денусь.

А вот вернуться в прошлое не получится. И не потому, что он женат, что с детьми, просто… просто это совсем чужой мужчина. Близкий в чем-то, от прошлого не откреститься, но чужой. И он это понимает. Он всегда меня понимал, все же связь – такая штука… хотя и её больше не ощущаю.

- Кстати, по-моему, Бекшеев к тебе неравнодушен.

- Чего?

- Иначе не упирался бы так…

- Иди ты… ты меня сватаешь?

- Нет, - соврал Одинцов. – Предупреждаю. Я же говорил, что они упертые…

- Сватаешь!

- Кстати, Бекшеевы – очень хорошая семья, пусть и несколько своеобразная…

- Точно сватаешь!

Руку я убрала. И… проклятье, я чувствую себя странно.

Свободной?