Глава 20. Мария

…руку простреливает яркая боль.

— Ай! — невольно вскрикиваю, осознавая, что приложилась к котлу, который продолжает нагревать воздух до немыслимых температур.

— Черт, Машка… — Бесо тут же оказывается передо мной на коленях, и мертвой хваткой вцепляется в мою обожженную руку. — Ну как же так? — то ли ворчит, то ли сетует, но в то же время осторожно укладывает меня на лавку.

Тут же вскакивает на ноги, зачерпывает ковшиком остатки воды из бака, и принимается потихоньку лить на ожог слегка прохладную воду, облегчая мою боль:

— И это она собралась одна в городе оставаться, — вроде ругается, но я уже даже спорить с ним не в силах. — Только через мой труп, поняла? Я глаз от тебя отвести не могу, чтобы не волноваться, — злится, параллельно смачивает водой свои пальцы, и протирает мое лицо и шею.

Однако я замечаю, как его темные глаза будто против воли сползают вниз. Плечо, ключица, грудь…

Бесо на секунду снова прикрывает глаза, и облизывает пересохшие губы:

— С ума меня сведешь.

— П-прости… — выдыхаю я, чувствуя, как перед глазами уже плывет все. — Опять тебе проблемы доставляю… Но ты же понимаешь, что это всё из-за твоего братца? — всхлипываю снова, и прикрываю глаза от удовольствия, когда его большая рука снова ложится на мое лицо. — Если бы он не предал… — носом шмыгаю, больше не в силах держать слезы. — Мы с тобой сейчас не оказались бы в такой дурацкой ситуации.

— А может и хорошо, что все так сложилось? — вдруг задает он совершенно абсурдный вопрос.

И я даже открываю глаза через силу, пытаясь понять шутит он так, или издевается надо мной. Но он кажется совершенно серьезным. Поэтому я вынуждена переспросить:

— И что ж тут хорошего?

— Одно то, что ты узнала о неверности жениха еще до свадьбы — уже хорошо.

Поджимаю губы и выдавливаю едва слышно:

— Это да… Но я ведь любила его. Понимаешь? — пытаюсь не развыться. — С самого детства. Всей душой. А он… предал. И теперь мне чтобы сохранить хоть каплю своей привычной жизни приходится навязываться к тебе, человеку, который меня может вообще терпеть не может.

— Могу, — говорит он будто невпопад. — То есть терплю… в смысле… не терплю, а…

— Ну вот видишь, — вздыхаю я отчаянно, а перед глазами мурашки темные. — Ты меня не терпишь, но вынужден возиться со мной. Как будто тебе своих забот мало. Ты не подумай, что я такая бестолковая, навязываюсь к тебе с этой помолвкой понарошку, и будто ничего не понимаю. Я все понимаю. И насчет того, что жениться тебе уже по-настоящему пора, и детишек наверно уже тоже, да и… — лениво плечами передергиваю, — потребности ж там всякие. Мужские. Для которых тебе настоящая жена нужна. А не я. Но мне ведь больше правда не к кому обратиться. Понимаешь? — смотрю на него из-под влажных ресниц, сама не понимая, чего вдруг решила на жалость ему давить.

И самое неприятное, что я даже лица его почти не вижу из-за того, что все плывет. Потому не могу даже считать, насколько он сейчас на меня злится.

И как назло молчит ведь. Только продолжает поглаживать прохладной рукой мою шею, и кажется это единственное, что меня сейчас в сознании удерживает.

— Бесо? — почти шепчу севшим голосом.

— М?

— Скажи, а ты когда-нибудь… любил?

Он опять молчит. Видимо думает.

Но если подобный вопрос заставляет его задумываться, значит — нет. Потому что любовь сложно не заметить. Она как ураган из целого коктейля чувств, такое не пропустишь.

— Завидую тебе, — бормочу я.

— Это еще почему? — хрипит он.

— Потому что я бы предпочла как ты, быть бездушным чурбаном и никого никогда не любить. Чем вот так… теперь с разбитым сердцем жить и знать, что больше никогда не смогу никого подпустить к себе, — всхлипываю.

— Дурочка ты, — он все гладит мою шею, лицо. — Ты же еще такая молодая, вся жизнь впереди.

— Это неважно. Разбитое сердце, это же как шрам, — слегка дергаю своей обожженной рукой, и с удивлением обнаруживаю, что Бесо все еще держит меня за запястье, а мой кулак лежит в ковшике с водой, от чего я почти и не чувствую боли от ожога: — Он на всю жизнь ведь. Уродство. Только от ожога на теле, а от разбитого сердца — в душе. А это еще хуже, — продолжаю тихо выть, понимая, что какая-то совсем жалкая перед этим бесчувственным воякой. Но ничего с собой поделать не могу. Будто прорвало меня опять. И почему это постоянно случается, когда я с ним?

— Глупости, — фыркает он, и волосы мои поглаживает своими большими пальцами, хотя не похоже, чтобы они нуждались в охлаждении. — Тебя никакие шрамы не способны изуродовать. Ни физические, ни душевные. Да и вовсе они не на всю жизнь. В конце концов сейчас всякие разные мази есть, бальзам, и лазеры, сведут тебе этот рубец и забудешь.

— А для души тоже есть бальзам?

— Конечно, — он плечами пожимает. — Клин клином, как говориться. Пройдет время, может и влюбишься снова.

— Ни за что! — отрезаю.

— Уверена?

— На сто процентов, — киваю вяло.

— Ну раз любовь тебя больше не интересует, тогда как насчет взаимовыгодной сделки?

— Это какой же? — снова пытаюсь на нем взгляд фокусировать.

Снова руку свою смачивает, и проходится пальцами по моему лбу:

— Я ведь серьезно сказал: выходи за меня, — снова повторяет свое немыслимое предложение. — Я заберу тебя в Москву, ты будешь жить в моей квартире, переведешься и продолжишь учиться. Так и мне будет спокойней, не придется вечно кататься за тридевять земель, чтобы проверить как ты. И старики твои смогут расслабиться наконец-таки. Будем приезжать к ним пару раз в год, а захотят, так тоже в город их перевезем.

— Да ты же их знаешь, — отмахиваюсь, будто из всего что он сказал, только эта часть имеет значение.

— Знаю, — кивает он, — а еще знаю, что ты не угомонишься, пока на учебу не вернешься, потому и предлагаю тебе пожениться. Чтобы ты не вздумала глупости творить, сбегать, или вот такие договоры, как мне, кому-то еще предлагать.

Прикусываю губу, с досадой осознавая, что знает он очевидно не только моих стариков. Но и меня саму, как ни странно. А вот я кажется его совсем и не знала выходит.

Значит он предлагает мне брак, чтобы вроде помочь. Но какая ему самому с этого выгода? Хоть убей не понимаю.

Хотя… невольно вспоминаю, как мама пилила его в каждый приезд, что ему давно пора жениться. И почти каждый раз именно из-за этих разговоров Бесо уезжал из родительского дома раньше запланированного, не желая развивать конфликт. А тут такой шанс — несколько зайцев одним выстрелом: угодить матери, и отец вроде идею с нашим браком заведомо поддержал, и я нуждающаяся, значит нам обоим полезен этот союз. Когда еще ему представится такая возможность?

— Я никогда не попрошу твоей любви, — вдруг продолжает он, видимо решив, что предыдущих аргументов было недостаточно. — И позабочусь о тебе, ничего не требуя взамен. Помогу закончить учебу, и…

— Ладно, — выдыхаю я, и снова прикрываю глаза, потому что голова кружится.

— Что? — судя по голосу Бесо явно удивлен, что я так быстро согласилась.

Но чего тут сопротивляться, когда это мой единственный шанс закончить учебу.

Так и быть. Фиктивный брак, так фиктивный брак.

— Я говорю, ладно, давай поженимся, — бормочу я тихо, но уверенно.

Правда ощущение такое странное, будто это вовсе не я его использовала, как собиралась. А скорее меня использовали. И будто я не учитываю чего-то крайне важного.

Но сейчас у меня просто нет сил пытаться сильнее оценить ситуацию. Меня буквально отключает, а я не могу позволить ему уехать без меня. Поэтому на всякий случай еще раз повторяю, чтобы он точно понял, и не бросил меня здесь одну:

— Я выйду за тебя, Бесо, — мычу обессилено. — Стану твоей женой. Только не оставляй меня…