7

Бумаг на столе скопилось невообразимое количество. Из-за этой беготни я потерял кучу времени, которое мог бы потратить с умом.

Перебрал основное, с заметками, которые прикладывает помощник. Все срочно! Все нужно было сделать уже вчера!

Откладываю три пачки документов по степени важности. Самые срочные, с красными стикерами, ближе, прямо перед собой. С зелеными — менее срочные, чуть дальше. С синими — выбрасываю в мусорное ведро. Черт с ними, пусть сами разбираются. Мое дело — самое важное, горящее, основное. Все остальное не стоит внимания.

Бегло просматриваю все, что принесли из офиса. Так, снова администрация ставит палки в колеса и не дает участок земли под застройку многоквартирного дома в центре города. Это уже стало хорошей традицией у администрации города: мешать мне и моей семье. Будто бы он понимают, что может быть, что может случиться, произойти, если наше терпение иссякнет, выйдет из берегов. Да этому городу придется искупаться в крови!

Но это все мелочи. Просматриваю систему и вижу, почему мне не дают разрешение на застройку. Все дело в Вильданове — нашем основном конкуренте, на которого дядя и собирал компромат, чтобы избавиться, раз уж другими путями этого сделать нельзя.

Он планирует войти в наш город со своей фирмой, и это очень плохой знак — значит, мы однозначно будем воевать за дележку власти в Энске. На самом деле, этого следовало ожидать, таким людям, как дядя и Вильданов, всегда всего мало, им нужно двигаться вперед, чувствовать, что пробуют на прочность не мир, нет. Вселенную. И только тогда их жизнь обретает смысл.

На сотовый телефон приходит сообщение. От дяди. Ему нужно поговорить со мной, и это срочно. Вызываю водителя, чтобы ждал у входа. Натягиваю пиджак, стаскивая его со спинки кресла.

Спешно выхожу из кабинета, стремительным шагом пробегаю по коридору, чтобы ни с кем не столкнуться по пути, и быстро иду к домику для гостей, где уже давно расположился так называемый военный госпиталь.

Убеждаю себя: мне нужно проверить состояние шелудивого пса после операции, хочу убедиться, что она закончилась хорошо, что он пришел в себя и может говорить. И сможет, наконец, сказать, кому передал данные, компромат. А уже после можно будет избавиться от него, и дать задание припрятать тело так, чтобы никто его не нашел.

Дело только в этом. Покалывающее кожу электричество, которое говорит мне о том, что я пытаюсь врать самому себе, стараюсь игнорировать.

Черт с ним.

Я нисколько не думаю о той докторше, и с чего бы мне думать о ней? Об этой язве, которая не боится ни бога, ни черта и совсем не умеет себя вести? О ней? Не смешите.

И тут, на полпути к дому, слышу звуки борьбы и отчаянные крики о помощи. Я точно знаю, кто так может кричать: женщина, которая боится, которая борется за свою честь и достоинство, и точно понимает, что рано или поздно проиграет. Давно не слышал такого искреннего всплеска эмоций. Терпеть не могу гулянки Хана, который склонен к насилию, и потому давно не провожу с ним выходные, вот и отвык, похоже.

Но оттого крик не становится менее волнующим, он даже действует сильнее на меня, и не остается ничего другого, только прибавить ходу, ускорить шаги, чтобы оказаться в этом чертовом доме как можно скорее.

Потому что я знаю, кто там, в этом полевом госпитале. Эта чертова докторша и Хан.

Мелкая докторша.

И извращенец Хан.

— Пусти, пусти! Придурок! Пусти!! — этот крик я слышу даже до того, как вижу картину целиком. Девчонка извивается в тисках Хана, а тот облизывает кожу на ее шее, прикусывая ее и закрывая глаза от удовольствия. Ему нравится все это: его заводит вкус и запах борьбы, да и добыча в его руках нереально аппетитная, волнующая, будоражащая.

Она извивается, думает, что может ударить своими шпильками его в ногу, и тот ослабит хватку. Не тут то было. Хан — опытный насильник, ему все нипочем.

Да, кстати. А доктора вообще могут носить шпильки?

— Это что еще такое? — вдруг раздается голос, и этот голос принадлежит мне — это я понимаю с небольшим опозданием. Черт, похоже, инстинкты бегут впереди меня.

Хмурюсь. Хан может делать все, что захочет, я ему не указ. И девчонка эта, мы все понимаем, уйдет в расход, так что у него все карты в руках.

Но отчего-то мой голос громом гремит в сарае, а глаза наливаются кровью, когда вижу, что докторша находится в его руках. Красная пелена простирается над разумом, ярость делает разгон от отметки в ноль до ста пунктов буквально за одно мгновение.

Хан разжимает руки, и докторша отпрыгивает резиновым мячом от него на безопасное расстояние, оборачивается в мою сторону, на звук голоса, и неверяще со страхом глядит на меня.

— Я спрашиваю: это что еще такое?!! — рычу, глядя на Хана.

— Амир, брат, — распахивает он руки ладонями вверх, будто показывая, что не делает ничего плохого. Улыбка скользит на губах, спрятанных в короткой бороде. — Развлекаемся немного с красавицей, по ее желанию.

Морщусь, как от дольки лимона. Оскомину набила эта ложь!

— Я тебя тут не развлекаться оставил, — припечатываю к месту, а после перевожу взгляд на девушку. Она дрожит, и тут замечаю, что вся ее одежда мокрая. Сквозь тонкий халат просвечивает рубашка и белье, и я сглатываю: черт, да я понимаю Хана! Сам бы не устоял перед таким аппетитным куском, вгрызся бы в него губами и зубами, зятянул потуже захват в холке и вбивался до белой пелены в глазах в молочное тело.

— Вы за это ответите, — лепечет Наташа, а у самой глаза горят огнем ненависти. — Рано или поздно.

Хан ухмыляется, я закатываю глаза. Черт, как же тебя угораздило оказаться в нашей клинике, да еще и приехать на такое задание, как приведение в чувство избитого, простреленного мужчины? А так жила бы себе да жила легкой свободной жизнью.

— Этот пес пришел в себя? — грубо спрашиваю, прогоняя видения, нарисованные ее внешним видом.

Она отрицательно качает головой.

— Ему нужно несколько часов, и только потом можно будет разбудить.

— Говорить сможет?

— Не могу сказать, все зависит от возможностей организма. — Она вдруг встряхивается, и снова изнутри ее глаз поднимается огонь сердобольности. — Вам нужно срочно везти его в больницу, понимаете? Иначе он умрет. Я сделала все, что могла, что было в моих силах, но все это ерунда. Без должного ухода, без повторной операции жить ему осталось недолго.

— А это и не требуется, — мрачно цежу, наблюдая, как Хан медленно проходит мимо, и плетется в дом, будто бы не при делах.

— Зачем тогда…? — непонимающе качает она головой.

— Хочу снова посмотреть ему в глаза, — быстро поясняю и подхожу к больному. Да уж, выглядит мужчина неважно. Я бы даже сказал, — смертельно. Странно, что ей удалось удержать за ниточку его жизнь, это о многом говорит. Жаль будет клинике терять такого специалиста, но другого выхода нет.

— Я все сделала, вы меня отпустите? — она складывает руки на груди, неосознанно принимая молитвенное положение.

Коротко вздыхаю.

Быстро подхожу к ней, хватаю за мокрый локоть и понимаю, что девчонка вся покрыта гусиной кожей от того, что так долго простояла в холодной влажной одежде. Отпинываю пустое ведро, в котором, судя по всему и была вода, и оно со звонким стуком катится к стене.

— Отпустим, но, когда он придет в себя и все расскажет. Поняла?

Она кивает головой. Недоверчиво, но все же.

— Куда ты меня ведешь? — снова упирается она каблуками в пол, но это ерунда — я легко могу сломить ее сопротивление, и вот уже девчонка плетется за мной.

Без слов отпираю кладовую, оглядываю ее содержимое и одной ногой вышвыриваю оттуда небольшую тележку с моющими принадлежностями и две треноги, на которых врачи устанавливают систему для больного.

Завожу ее внутрь. Места очень мало, но зато здесь она не сможет никому навредить и сбежать.

— Подождешь здесь, — говорю и стягиваю свой пиджак. Протягиваю ей его. — Держи.

Она возмущенно смеривает меня своим взглядом, и от этого у меня по коже бежит электричество. Снова. Ужасная, странная реакция.

— Отпусти меня, — жестко и смело говорит, стреляя глазами, как из винтовки, в мою голову, которую явно ненавидит. — Я сделала все, что от меня зависело.

Я бросаю пиджак на пол, выхожу и с шумом захлопываю дверь. Девушка бросается за мной, со всей злости начинает барабанить по двери с другой стороны.

— Пусти! Отпусти! Что ты себе позволяешь! — кричит она сквозь слезы, но я спешу поскорее покинуть это место. Мне не до женских слез, не до ее истерики, и я совсем не хочу видеть ее. Отчего-то эта докторша странным образом действует на меня, и это волнует, а я не хочу терять самообладания.

Хан стоит снаружи дома, облокотившись о косяк, лениво листая ленту в телефоне. Быстро шагаю к нему. Одной рукой хватаю за горло и буквально припечатываю к стене, поднимая его выше. Глаза у него расширяются, рот открывается, а лицо начинает краснеть. Под моим большим и указательным пальцем судорожно трясется ниточка его пульса, и я понимаю, что, надави еще чуть больше, — и все. Эти наглые глаза закроются навсегда. Хан хватается за мою руку, пытается противостоять, хрипит и кашляет.

Нагибаюсь к его уху и яростно шепчу прямо в ставшую бордовой от напряжения раковину:

— Еще раз распустишь руки, дотронешься до докторши…

Хан прикрывает глаза, показывая, что понял, принял, согласен. Отпускаю, и он тут же начинает кашлять, согнувшись, приходить в себя. Я разворачиваюсь и ухожу прочь — мне еще нужно встретиться с моим работодателем, которого мы называем по аналогии с крестным отцом дядей. И чувствую обжигающий ненавистью взгляд в спину, которым меня провожает Хан.