Глава 14. А ведь всё так хорошо начиналось…

Марша — О! Интересно. А он тоже лежит головой на восток? — Мой взгляд скользил по стенами и углам в поисках иероглифов. — Марша, откуда я знаю?! Как упал, так и лежит. Там нет никаких следов волочения, тело не перемещали! — Это когда он стал телом, его не перемещали. А до этого он прекрасно перемещался сам! — Ну конечно: он спросил у убийцы, как ему лечь, лег, и после этого позволил себя убить! — Морелли, ты так реагируешь, будто я задаю вопросы о твоей невинности? — Знаешь, я уже давно не девственник! — Вот именно. Будем вычислять по теням, — упрямо буркнула я, пытаясь прикинуть, откуда светило солнце, с учетом времени, когда был сделан снимок. — Героиня! — Кто-то же должен? — Отойди! — Зак отогнал меня от моего же компьютера и снова стал листать файлы. — Вот, тут проще сообразить. Он открыл на мониторе карту-схему Заозерья, элитного квартала на северо-востоке Эверджейла. Карта была сориентирована по сторонам света. Один из домов был обведен — очевидно, это был особняк МакФерсона. Морелли увеличил изображение и ткнул в угол дома: — Вот здесь его нашли. Я отправила на печать фото помещения, где произошло убийство, чтобы сориентировать её по карте. — Зак, ну ты же сам видишь, да? Он же тоже лежит на восток! — Но никаких твоих египетских каракуль нет! — Во-первых, это не точно. Мы уже убедились, что убийца их мастерски маскирует. А во-вторых, картина вообще отличается. Осмелюсь спросить: ему же ничего не отрезали? Морелли помотал головой. — Вот! Видишь? Это — другой ритуал! Зак закатил глаза, и у меня появилось огромное желание стукнуть его по голове тяжелым тупым предметом. — Но они связаны. Ты сам сказал, что там был песок. Где? Я сунула ему в руки лист с распечатанной фотографией. Он нехотя показал на пол возле сейфа слева от тела. — Север! — торжествующе констатировала я. — А вода и огонь были? — Не помню. Нужно посмотреть протокол. Морелли снова полез в папку с файлами с дисковода. — Почему ты сразу не сказал, что привез диски? То, что Зак скрыл это от меня, было… обидно. Я же рассказала ему о браслете. И о том, что было в участке тоже. А он промолчал. И если бы ему не был нужен мой компьютер, возможно, я вообще о них не узнала. — Потому что не знал, как рассказать. — Языком! Берешь и говоришь. — Для этого нужно, чтобы собеседника были уши. Которыми он берет… — Морелли пролистывал список, — …и слушает. Перед глазами проступила красная пелена. — О, пульверизатор для растений! — выдернул меня из пучины ярости Зак. — Не знаю, насколько ты это то, что ты ищешь, но да, вода была. — А где? — Сейчас соображу. Вот здесь стоит тумбочка, её не видно на этой фотографии. И да, это запад. — А я что говорила?! А огонь? — А огонь не говорил, — огрызнулся Морелли, продолжив споро листать список предметов в комнате. — Свеча. — Свечка подходит, — кивнула я. — Если она была зажжена. Ну то есть не совершенно новая. — Вот этого я сказать не могу. У меня же здесь не все фотографии. Но могу сориентировать, где она располагалась. Местоположения оказалось достаточно. Вряд ли убийца не зажег бы свечу, которую поставил к югу от жертвы. — Видишь, система выстраивается! — снова ткнула я Зака в очевидное. — Вижу, не слепой! Система, может, и есть. Нет смысла! — Смысл тоже есть, Зак. Я действительно не знаю, чего хотел добиться убийца этими ритуалами, но они точно связаны с браслетами. — На чем основана сия гениальная догадка? — Морелли отъехал от моего стола на моем кресле и вызывающе смотрел на меня, сложив руки на груди. — Это стало очевидно в Заброшках. На юге мы нашли пять символов, помнишь? — На память не жалуюсь! — Естественно, не жалуешься! Как можно жаловаться на то, что чего у тебя нет? — рыкнула я. — Может, ты даже помнишь легенду, о которой я тебе вчера рассказывала? Официальная версия легенды утверждает, что Амон наделил своих слуг чертами животных. А я вчера предположила, что речь идет о сверхъестественных существах. Так вот: так считаю не я одна. Убийца считает точно так же. Потому что на южной стене мы нашли иероглифы, их обозначающие. — Ладно. Бенну я видел. Скарабея тоже. Шакал был. Кто еще? Ну конечно, фотографическая память у человека! — Еще кобра в корзине — Урей. Корзинка под коброй обозначает власть. — А сфинкс? — На это у него памяти хватило. — Почему там не был нарисован сфинкс? — Потому что на самом деле для Египта сфинкс не самая распространенная фигура, как ни странно. — Я развела руками. — И обозначали его просто “корзинкой” — символом власти. — То есть на первом месте преступления были нарисованы символы всех пяти, а на остальных — нет? — Может, и на остальных тоже “да”. Я же не знаю, насколько тщательно вы осмотрели место преступления. — Нормально мы осмотрели! Как нормальные люди, далекие от всех этих ваших Амонов, Исид, Сфинксов и прочей тому подобной ерунды. Ерунда?! Да что б ты понимал! — Недалекие, — на автомате поправила я. — Люди. И я практически уверена, что вы пропустили кучу крайне важных деталей. — Благодарю вас, мисс Сандерс, за помощь в расследовании, дальше я уже сам. Как-нибудь! — Обозленный Зак попытался выдернуть из моих рук распечатку фотографии, но я держала крепко. Он дернул снова — резче, сильней. В моих руках остался один из уголков, а в его — вспыхнувший лист. — Какого черта, Зак?! Какого черта ты устраиваешь поджоги в моем доме?! — Я не устраивал! — Морелли голыми руками смял пылающий лист. Огонь потух, остался лишь дымок. — Он сам! — Ну конечно! Лист взял и сам зажегся! — Да! Он взял и зажегся сам! — Да ты у нас из людей Икс, я посмотрю! — Хоть засмотрись! — он развернулся и пошел к двери. — Ты же не думаешь, что я поверю в эту чушь?! — Да я вообще думать не умею, если тебя послушать. Однако ты же веришь, что кто-то на полном серьезе приносит жертвы в день рождения Амона? — Но из этого же не следует, что я верю в самого Амона! — Я тоже не верю в Амона и весь этот дурацкий египетский серпентарий. Но это не мешает мне разводить огонь невооруженными руками! Зак строевым топотом дошел до двери из кабинета и вышел, хлопнув дверь. Да пусть валит! Его никто не держит! …Средней горячести вода падала на на голову сомнительной упругости струями. Хотелось тропического душа, чтобы туго хлестал по коже потоком кипятка, но в доме с вековой историей и трубы были такого же возраста. Водопровод требовал замены, и сумма, которая для этого необходима, мне сейчас не по карману, — контроль влажности в библиотеке важнее. Следующей по значимости задачей было обновление отопительной системы, потому что та, что имелась в доме сейчас, отличалась чудовищной прожорливостью и в холодное время порождала счета длинной в мили. Я надеялась, что к следующему лету удастся отложить сумму, которой хватило бы на первый этап: замену котла на более современный и экономичный, но теперь, когда мое положение в музее висело на волоске, скорее всего от этих планов я буду вынуждена отказаться. Остается уповать на то, что мне не придется сбегать из музея, поджав хвост... На то, что мы с Заком сумеем размотать это дело… Мысли, которые я пыталась занять самыми разными темами, описали круг и уткнулись в то, от чего я так старательно бежала: в Морелли. Ненавижу плакать и почти не умею, но сейчас я об этом почти жалела. На душе было так паршиво, словно… словно я опять в школе, понимаю, что снова сделала что-то не так, но не понимаю, что, а у сверстников те самые специальные лица “ну это же Сандерс, что вы хотите”. Будто они сами совсем ни при чем. Они белые и пушистые. И ничего не поджигали, и не врали мне потом об этом с честными глазами! И, черт побери, попробуй я теперь заговорить с Заком о том, что ему нужна помощь, нужен врач, — это будет выглядеть, как банальное подлое сведение счетов! А дело не в счетах! В конце концов, я имею право засыпать, будучи уверенной, что не проснусь посреди пожара! И Заку самому будет лучше: чем раньше начать бороться с посттравматическим расстройством, тем больше шансов его победить. Но нет, теперь любые мои слова Морелли просто упрямо отметет: очередная брошенная баба мстит бывшему! Злость хлестнула, словно плетью, как надсмотрщик раба через всю спину: что?! Что я не так сделала? Недостаточно прогнулась? Недостаточно заглядывала в рот? Не притворялась, что глупей, чем есть? Да какого черта вообще?! Нет, я не выгоню человека, оказавшегося в беде, но… пошел он, этот Зак Морелли! Злость помогла — жить, дышать стало легче. Злость вытеснила вглубь ссору с Морелли и мысли о том, что я опять оказалась не такой и всё испортила. Я вновь могла нормально думать, нормально функционировать. Работать. …в конце концов, я ведь давно поняла, что отношения и серьезные связи — не для меня. И хватит об этом. Есть вопросы поинтереснее, чем мои половые трудности, и самый интересный лидирует с большим отрывом: откуда убийца взял ритуал? «Откуда, откуда, откуда?» — гудело в голове рефреном, пока я наносила маску. “Откуда-откуда-откуда?» — звенело, словно кто-то тряс тамбурин, пока я сушила феном волосы. Откуда-откуда… А я откуда все эти символы взяла? С браслетов. Вот завтра их расшифровкой и займусь. Давно следовало за это взяться. …и не угнетать ранимое мужское эго Морелли своим вмешательством в его работу — стоп, я не буду об этом думать! Залезая под одеяло в своей комнате, я даже нашла причину порадоваться, что делаю это в одиночестве: можно не переживать, как он воспримет композицию из теплой флисовой пижамы и шелкового тюрбана для волос. Без него мои свежевымытые кудри к утру спутаются так, что я полысею наполовину, пока их прочешу. Можно не смущаться и не стараться выглядеть лучше, чем я выгляжу. Залезая под это самое одеяло, я была уверена, что до утра не засну, но провалилась в сон, не досчитав и до второй сотни Тутмосов, прыгающих через заборчики под надзирательством Хатшепсут. …пустыня дышит пылью, я недовольно морщу нос и ворчу, но бабушка хохочет: “Не говори “пыль!”, подожди, пока задует хамсин!”. Мне нравится слово “хамсин”, оно такое красивое, но интуитивно я догадываюсь, что не стоит ждать хорошего, когда он задует, — и всё равно с неистовым детским интересом хочу, чтобы задул! Это мои первые настоящие раскопки. То есть меня брали на раскопки и раньше, но те, что были раньше, не считаются. Те были дома, в Америке, а сейчас мне целых восемь лет, и меня взяли на настоящие раскопки в настоящий Египет, пусть и ненадолго. Но я все равно счастлива и стараюсь смотреть по сторонам побольше и побольше впитывать. Только жалко, что меня совсем не отпускают гулять одну, зато водят смотреть всё самое-самое интересное! Каменные ступени ведут вниз, и стены прохода тоже обложены камнем, — он светлый и странный, будто губка у нас на кухне. — Это известняк, — дедушка бережно гладит ладонью пористую стену лаза. — Именно его чаще всего использовали при строительстве пирамид. Бабуля кивает, смотрит на деда с улыбкой. Она всегда смотрит на деда с улыбкой… А я смотрю на стены, на дедушкину узловатую ладонь, что бережно гладит их… И повторяю за ним. Прохладно, шершаво, пыльно, и к коже прилипли песчинки и мелкие камни. Бабушка, отступив, поднимает к глазам фотоаппарат — тяжелый экспедиционный фотоаппарат, который она не спускает с шеи — и делает кадр. Но стоит мне оторвать ладонь от стены, она перехватывает мою руку и крепко сжимает ее своей. Я улыбаюсь бабуле: я помню, ба! А она улыбается мне. Мы втроем идем вниз. …внизу намного интересней, чем вверху, и гораздо прохладней! Я вдыхаю и выдыхаю полной грудью: хорошо. Глазею по сторонам, распираемая восторгом. Здесь так здорово! Стены, покрытые картинками, заливает электрический свет — это прожектора, они работают от генератора. А генератор я вчера сама выключала, мне разрешил начальник охраны! — Смотри, милая, — дедушка за ручку ведет меня к самой освещенной стене, возле которой стоят другие люди. — Это вход в усыпальницу жреца времен Тутмоса Третьего! У жреца, должно быть, огромная спальня: двери высокие-высокие! Страшно красивые — на них больше всего картинок, больше, чем на остальных стенах. Я смотрю. Я не просто глазею — впитываю. Дедушка так и сказал, когда привез меня на мои первые настоящие раскопки: “Впитывай, милая!”. На дверях птичка, жук, скобка, скобка, змейка… — Это иероглифы! — хвастаюсь я бабушке, которая так и держит меня за руку. Видишь, ба? Я честно-честно впитываю! Я так радуюсь, что дедушка с бабушкой могут мной гордиться, когда стоящий у стены человек, услышав мой звонкий голос, оборачивается. Я знаю, знаю! Это не человек, это мистер Алистер Коулмен, и он часто бывает у бабули с дедулей в гостях! — Здравствуйте, мистер Коулмен! — Мистер Коулмен нравился мне и дома, а здесь, на раскопках, он меня совершенно очаровал: его все слушаются! Все, даже студенты — а ведь они уже взрослые! — Какого черта? Что она здесь делает? Профессор, Дебора! — Что-то не так, Алистер? — интересуется дед. Мистер Коулмен осекается, поджимает губы. Переводит взгляд на меня (у мистера Коулмена синие-пресиние глаза, в подземелье гробницы этого не видно, а я все равно помню и знаю!). Поэтому ужасно неприятно и обидно, когда мистер Коулмен говорит, глядя прямо на меня: — Здесь не место маленьким детям! — Отчего же? — Теперь удивляется бабушка. Но я почему-то знаю, что она не не удивляется, она пре-ду-преж-дает! Мистер Коулмен это тоже, кажется, знает. У него как будто зубы заболели, сразу все. — Почему именно здесь ей не место, если принципиальное согласие на присутствие ребенка на раскопках ты дал и, помнится, с энтузиазмом? — Дети — рассадник хаоса. Постарайтесь держать её как можно дальше от ценных объектов. — Мистер Коулмен снова кривится, и мне обидно! Дедушка смотрит на мистера Коулмена со сталью во взгляде. Я очень хочу заступиться за него, попросить дедушку не сердиться и сказать мистеру Коулмену, что я больше не буду, но не успеваю — из-за бабушкиного плеча появляется тень. Это мистер Мерфи, он командует охраной дедушкиных раскопок, и мне можно куда-то ходить только с ним или с мистером Коулменом. Ну и с дедушкой и бабушкой, конечно! Он гудит: — Не надо при девочке. Мисс Сандерс? Не соблаговолите ли составить мне компанию? Мы уходим наверх — хотя я еще не всё посмотрела, успела увидеть только одну стену (птичка, жук, скобка, скобка, змейка, мисочка, флажок, собачка), но спорить с мистером Мерфи мне не приходит в голову — я же обещала! Голос дедушки доносится из-за жестко, но невнятно. А голос бабушки я разбираю хорошо: — Ты сам согласился, Ал, — так что не смей теперь шпынять ребенка! Она-то свои обещания выполняет: уходит из лагеря только со своими, без разрешения ничего не трогает, не шумит, не лезет под руку. Ты поставил условия — мы согласились и их соблюдаем Я киваю — да! Я же клятву дала! …в самом начале раскопок бабушка с дедушкой взяли с меня страшную клятву, что я буду ходить только с бабушкой, или с дедушкой, или с мистером Коулменом, или с мистером Мерфи. И маме дома, и потом в аэропорту я тоже в что-то такое обещала, но бабушка с дедушкой умеют брать клятвы правильно, и эти слова, прекрасные и намертво запавшие в память, я иногда повторяю сама с собой: и если я нарушу эту клятву, пусть Амат сожрет мое черное сердце… …пусть Ам-Хех утопит меня в Огненном озере, — с чувством глубокого недовольства на облезлом, но мужественном лице повторяет за мной Зак Морелли на моей кухне. — Пусть змей Хаоса Апоп разорвет меня на части, дюжину скорпионов мне в печень, если я еще когда-нибудь неправильно пойму Маршу Сандерс! …и я так зла на него, так невыносимо зла — как он посмел обмануть мои ожидания? Как ему в голову пришло подумать, что я бы стала намеренно кого-то унижать хоть его, хоть кого угодно другого! Это неправда, неправильно, он не должен такой меня считать! …я трусь об него кошкой, изнемогая от желания, сходя с ума от того, какой он — весь, целиком, полностью, от того, как он пахнет, смотрит, хмурится, как ощущается под моими ладонями, как задыхается подо мной… …и просыпаюсь. Одна в пустой холодной постели…