Глава 3

Меня везут в дежурную больницу.

Стасу хватает ума не ютиться рядом со мной в скорой, но я уверена, что он едет по пятам, нарушая любые правила, которые становятся препятствием на его пути.

Уверена.

Какое, однако же, значимое слово. Я безусловно уверена, что, когда откроется дверь, он будет за ней, хотя сомневаюсь в столь многом.

Я по-прежнему уверена в нём и по-новому ему не верю.

Очень странное ощущение, которое никак не сходится в общей точке. От него нарастает головная боль и давит в груди. Я дышу ртом, и медсестра принимается снимать какие-то показания.

Я вдруг не к месту думаю, что если сейчас умру, то это будет самым нелепым концом всему. На моём надгробии напишут: «Скончалась, потому что застукала мужа с любовницей. Неудачница». Последней картинкой в моём мозгу останется чужая круглая голая попа, в которую впечатан пах Стаса. Он сам с облегчением забудет уродливую финальную истерику, которую я учинила под занавес, а детям скажут, что их маму настиг ранний инсульт.

Плохое кино.

Бездарная постановка.

Моя жизнь.

Мне становится так жалко себя, что слёзы сами катятся из-под опущенных век. Медсестра бормочет неловкие слова утешения и просит водителя прибавить газу. Я лежу, плачу с закрытыми глазами и не чувствую в себе сил даже на то, чтобы стереть мокрые дорожки на висках, которые неприятно устремляются прямо в уши и на шею.

Меня выкатывают наружу. Я щурюсь из-за яркого света.

Апрель нынче необычайно солнечный. С присущим ему юношеским напором он заливает прозрачным тёплым золотом и наряжает в нежную зелень всё вокруг.

Надо мной нависает тень. Я отворачиваюсь, понимая, что глупо продолжаю беззвучно плакать.

— Ал, где болит? — Стас старается держать ровный тон, но я давно знаю своего мужа и слышу, как в его речи сквозят забота и самый настоящий страх.

— Везде, — проговариваю одними губами, но он считывает мой ответ и переключается на больничный персонал.

Меня перевозят из кабинета в кабинет. В каждом я повторяю, что мне тридцать восемь лет, аллергий не имеется, как и хронических заболеваний, я не беременна, не кормящая мать, в обмороки обычно не падаю, и так далее, и тому подобное.

Наконец меня размещают в отдельной палате. Не знаю, сколько Белов за неё заплатил, но в ней пахнет натуральным лимоном, на стуле притулилась моя сумка, а на тумбе в стеклянной вазе стоит нескромный букет белых тюльпанов.

Дома я часто режу лимон на дольки и как естественный освежитель расставляю в плоских блюдцах на подоконниках по всей квартире. Стас об этом прекрасно знает, как и о том, какие у меня любимые цветы.

Я горько усмехаюсь, перекатываясь на высокую кровать с приподнятым подголовником.

Я безумно устала. Мне хочется попить, помыться, переодеться, намазать бальзамом потрескавшиеся губы, уснуть и спать долго-долго.

Но больше всего я хочу побыть одна.

Оказывается, я произношу главное желание вслух, так как санитарка, которая суетится вокруг меня, лепечет, что ещё обязательно надо поставить капельницу.

Словно ей на подмогу в палату заходят пожилой мужчина в белом халате и Стас.

Похоже, исчерпав запас вежливости в прошлой жизни, я просто выдаю без приветствий или вступлений, положенных по этикету:

— Могу я побыть одна хотя бы час?

— Можете, — подтверждает врач и жестом требует тишины от других. — Вас сейчас подключат к системе и не потревожат целых полтора часа. Если вам самой что-то понадобится, — он выжидательно смотрит на меня.

Я молча скашиваю глаза на кнопку вызова, которую мне уже трижды показали. Мужчина удовлетворённо кивает и уводит моего явно недовольного мужа обратно в коридор.

Пока медсестра колдует над моей рукой, протыкает, прикрепляет, настраивает, я смотрю в окно. Шкодливый солнечный зайчик дрожит на откосе и дразнит несмышлёные листочки на ветке снаружи, которые никак не могут его осалить.

— Готово, — сообщает медсестра.

Я выдавливаю подобие улыбки.

— Не переживайте, всё наладится, — подбадривает она, не зная, что давление — последнее, что меня сейчас волнует.

— Спасибо, — тихо благодарю.

Едва она берётся за ручку двери, как из моей сумки раздаётся пение телефона. Не спрашивая ненужного разрешения, она выуживает его из открытого кармана и передаёт мне. Я принимаю, искренне улыбаясь в ответ.

На экране светится имя старшего сына. Его зовут Артём, но у меня он записан как Тёмо.

Однажды мы дурачились с мелкими тогда мальчишками, придумывая смешные обращения друг к другу. Тёмка выдал, что будет называть меня мамО с ударением на французский манер. Я по аналогии переиначила его в Тёмо, а младшего Тимофея в Тимо, но с ударением на первых слогах. Мальчикам уже шестнадцать и тринадцать соответственно, а прозвища у нас в ходу по сей день. Когда Стас просёк эту фишку, то потребовал принять его в банду и с легкой руки Тимки получил титул пАпСто, который потом, в зависимости от настроения, во что я только не переделывала: от «паСтас» до «СтапО».

Волевым усилием отгоняю мысли о Стасе и отвечаю на звонок сына.

— Привет, сынуль.

— Что с голосом, мам? — тут же озадачивается Артём.

— Перенервничала сегодня, — стараюсь звучать хотя бы мягко. — У меня произошёл резкий скачок давления, испугалась, голос пропал. Я уже почти в порядке, но нужно сдать анализы и побыть под наблюдением, так что, Тём, пару-тройку деньков придётся поваляться в больнице.

— Ну ты даёшь! Как себя чувствуешь на самом деле? — настаивает мой внимательный мальчик.

— Устала от осмотров и хочу просто полежать, — признаюсь честно.

— Проведывать тебя можно? Привезти пижаму там, крема твои, зубную щётку? — Артём волнуется и сыплет вопросами. — Хотя папа, наверняка, уже всё организовал. Или он не в курсе?

Я сглатываю вновь подступившие слёзы и даже радуюсь, что охрипла. Так почти незаметно, что дыхание прерывается, а слова даются с трудом.

— Папа здесь, — я не могу вытолкнуть добавку «со мной» и заканчиваю нейтрально: — в больнице, разговаривает с врачом.

— Вот и хорошо. Он их там сейчас всех построит, — усмехается сын, а я представляю, как на его правой щеке появляется очаровательная ямочка. Такая же как у Стаса.

— Тём, ты что-то хотел или просто так позвонил? — перевожу тему.

— Хотел предупредить, чтобы ты меня не теряла после тренировки. Устраиваем недружественный матч с пацанами из соседнего двора.

— Надеюсь, ограничитесь только футболом, а не боями без правил.

Меня так и подмывает попросить его сразу пойти домой и не ввязываться в бесконечные разборки, но я знаю, что не стоит: он не прислушается, да и самый возраст у Артёма, чтобы сплачиваться с друзьями в единую команду и защищать собственную позицию, а если начну давить, то закроется и вообще перестанет мне что-либо рассказывать.

— МамО, хватит нам в семье одного больного, — подкалывает шутливо и становится серьёзным. — Ты лежи, отдыхай, а мы с Тимычем отца раскрутим на пиццу на ужин. Завтра приеду к тебе после школы.

— Договорились. Будь поаккуратнее на игре.

Я отключаюсь. Младшему не звоню, тем более сейчас он на занятиях по автомоделированию. Отправляю ему сообщение о себе, подбирая слова так, чтобы не напугать, и прошу Тима отписаться, как придёт домой.

Слегка подбиваю подушку освободившейся рукой, вытягиваюсь на кровати, но одеревеневшие мышцы плеч и шеи никак не расслабляются.