Глава 17

Ника

– Ромка, ну что ты еле тащишься? Давай быстрей!

– Не хочу быстрей! Мне холодно, давай вернемся.

Мне тоже холодно, да… Я, наверное, глупая, не учла, где мы находимся. Очевидно, погода в этих краях меняется довольно резко. Вон, как похолодало! И завьюжило, замело… Утро, а ничего в двух шагах не видно. Если дорогу занесет окончательно, можно запросто сбиться с пути. В такой мороз это смерти подобно.

– Мы не можем вернуться! Я сто раз тебе говорила об этом.

– Почему? Я никуда не хочу уезжать!

– Так надо. Наш дом не здесь.

– Врешь ты все! Ты просто не хочешь…

Останавливаюсь. Выдыхаю, сжав свободную руку в кулак. В другой – чемодан. Снег больно бьет по лицу, капюшон ни черта не спасает. Отдышавшись, натягиваю Ромкин шарф на нос.

– Пойдем, пожалуйста. Не то мы здесь замерзнем насмерть.

Это никуда не годится, да, ни в коем случае нельзя показывать детям свою беспомощность и отчаяние, но я не могу с собой справиться. В моем голосе – слезы. Много-много слез, хотя, казалось бы, за эту ночь я наплакалась до конца жизни.

Ромка шмыгает носом и, слава те господи, шагает дальше. Не сильно-то ускорившись, но это лучше, чем месить снег на одном месте. Хватаю чемодан и тащусь за ним. Снегопад усиливается. Окружающий густой лес, казавшийся мне таким приветливым еще совсем недавно, сейчас нагоняет страх. Мир как будто выцвел, утратил краски, став без всяких фильтров серо-белым.

– А если нам навстречу выйдет медведь?

– Они здесь не водятся, – перекрикиваю завывания вьюги я, не то чтобы уверенно. – А вообще зимой все медведи спят! – оживляюсь, припомнив этот замечательный факт.

– Не все. Есть медведи-шатуны. Мне папа рассказывал.

– Правда?

– Да. Вчера.

Я висну. Потому что вчера Роман определенно не мог обсудить это с отцом. Если только он не стал называть папой… Савву. Колесо чемодана попадает в скрытую под снегом выбоину и стопорится. Я по инерции пролетаю вперед. Ощущение не из приятных. Будто в груди что-то оборвалось. Может, мое глупое сердце?

– Если медведь не успел накопить достаточно жира к зиме, он ни за что не уснет. Так и будет ходить-бродить. Папа сказал, что с этим нужно быть осторожным. Потому что такие медведи очень свирепые. И могут напасть.

– Вряд ли они заходят в города. Пойдем, Ром. И лучше помолчи. Не то холодного воздуха нахватаешься и заболеешь.

– Ходят-ходят. Папа рассказывал, что однажды к нему медведь даже на веранду забрался. Мне страшно. Давай вернемся!

– До деревни ближе, чем обратно. И нам лучше поторопиться, чтобы не опоздать на поезд.

– Но…

– Рома! – рычу я. – Пожалуйста. Послушай меня, так надо. Хорошо? Так надо…

Не знаю, для кого я повторяю одно и то же. Может быть, для себя.

Ромка глядит на меня полными слез глазами. В них столько обиды, мамочки! Не знаю, как мы с этим справимся. Я уже вообще ничего не знаю. Только то, что если мы не поторопимся, поезд уедет без нас. И весь мой план пойдет псу под хвост.

Серую хмарь пронизывает свет фар. Торможу Ромку за ручку, вжимаемся в обочину, опасаясь, что при такой видимости водитель может запросто нас не заметить, и тогда аварии не избежать. Бобик медленно приближается. Правильно, сейчас ни один дурак гонять не станет! Даже такой выезд, как мне кажется – риск. Наверное, случилось что-то срочное. Ну, или же мне, непривычной, Армагеддоном кажется то, что для местных им не является и близко.

К удивлению, вместо того, чтобы поехать дальше, машина останавливается.

– Не слишком ли вы дерьмовую погоду выбрали для прогулок? – усмехается… Лена. И меня, возможно, самым противоестественным образом полосует ревность. Теперь-то она не упустит своего шанса. Заставляю себя улыбнуться, хотя оледеневшие мышцы лица не очень-то этому способствуют. Пожимаю плечами. Что тут сказать?

– Запрыгивай. Малой-то совсем околел. Подкину вас… Вы к Савве? Так он хрен знает где, на месторождении.

Застываю на полпути. Откуда она знает? Качаю головой.

– Нас бы до станции.

– Да вы садитесь, холодно же! Потом разберемся.

Холодно, да… Запихиваю чемодан в багажник. Забираюсь в теплый салон, где меня вмиг охватывает сонливость. Ромка тоже носом клюет.

– Ты зря в такую погоду вышла. Знаешь, как легко здесь замерзнуть до смерти? Каждый год по весне кого-нибудь откапываем.

Закусываю губу. Конечно, в глазах Лены я выгляжу глупой сумасбродкой.

– Так надо было.

– А Савва вообще в курсе?

– Нет! – с губ срывается крик. – И… в твоих же интересах ничего ему не говорить.

– В каких таких интересах? – усмехается. Какая же она все-таки красивая. Густая шапка вьющихся волос, яркие глаза…

– Да ладно, Лен. Зачем эти игры? Я же понимаю, что поневоле влезла в ваши отношения.

И такая меня охватывает собачья тоска, что хоть вой!

– Так уж поневоле? – стреляет глазищами, и я сдуваюсь, потому как правда состоит в том, что будь моя воля, никому бы Савву не отдала. Даже ей. И плевать, что у них до меня были отношения. Вот такая я мерзкая баба.

– Какая теперь разница? Мы уезжаем.

– А Савва, выходит, о твоих планах ни сном ни духом?

– Выходит так. Нас к станции подбрось, ладно? – сверяюсь с часами. Времени впритык. Но на машине должны успеть.

– А что за спешка-то? Я слышала, вы жениться собрались.

– Быстро тут у вас распространяются сплетни.

Лена сворачивает на одну из деревенских улиц. Здесь, ближе к цивилизации, я чувствую себя спокойнее. И несчастнее, чем когда-либо. Кошусь на телефон. Шуваков грозился позвонить, чтобы узнать, исполнила ли я свое обещание. Страшно пропустить вызов. Дергаюсь… Касаюсь денег, которые наглым образом умыкнула у Саввы, чтобы было на что вернуться домой. Хочется плакать от того, в кого я превратилась. Я разлучница, я блудница, я обманщица жуткая, а теперь еще и воровка.

Лена тоже глядит на деньги в моих руках. Тушуюсь, краснею, как идиотка. Возвращаю свой нехитрый скарб в сумочку и вздрагиваю, потому что телефон таки звонит. Вытаскиваю трубку трясущимися руками.

– Д-да!

– Привет, Никуш. Чем порадуешь?

Я ненавижу его! Не-на-ви-жу. Слащавый голос, глумливые интонации…

– Я выполняю нашу договоренность. Надеюсь, вы выполните свою.

– Ты в аэропорту?

– Я на полпути к железнодорожной станции.

– А ты не торопишься, правда?

– Тороплюсь. – Сглатываю, до дрожи во всем теле боясь его рассердить. – Просто мы далеко. И до аэропорта тоже как-то надо добраться.

– Завтра. Ты должна быть здесь завтра. Иначе хана твоему любовнику. Все ясно?!

– Д-да. До встречи. – Отключаюсь.

– Кто звонил?

– Так, один знакомый. Слушай, разве мы не должны были уже приехать? Я не думала, что станция так далеко.

– Угу. Придется объехать поселок.

Неужели мне врали карты? Я же не дурочка, все рассчитала…

– Поезд отходит в двенадцать. Мы же успеем?

– Пф-ф-ф. Да конечно. Сейчас я только кое-что проверю.

– В каком смысле? Мы очень спешим!

– Я здесь участковый. Ты не знала? Сейчас сделаю одно срочное дело и вернусь…

И действительно Лена притормаживает у какого-то приземистого здания. Ромка задремал. Я беспокойно ерзаю. Ну, хоть двигатель она не выключила – тепло. Отходит, с кем-то разговаривая по телефону. Наверное, уже столик бронирует. В ресторане. Или записывается на шугаринг, предвкушая жаркие ночи с Саввой. Я прижимаюсь к прохладному стеклу лбом. Какие же глупости лезут мне в голову. Я как будто нарочно снова и снова прокручиваю воткнутый в мое сердце кинжал. Глаза слезятся.

– Эй! – резко стучит в стекло Лена. От неожиданности я пугаюсь.

– Чего?

– Пойдем, поможешь мне.

И снова я сверяюсь с часами. Если так пойдет – поезд уйдет без нас. Торопливо выхожу.

– С чем помогу?

– Надо кое-что донести.

Метель и не думает прекращаться, но на входе в дом успеваю разглядеть табличку, сообщающую, что здесь находится полицейский участок. Наверное, Лене что-то понадобилось в ее хм… офисе. Или как это назвать? Интересно, а здесь, в глубинке, женщина-участковый – распространенная история? Мне это кажется необычным. В Лене вообще все необычно. На ее фоне я даже самой себе кажусь чересчур простой.

– Сюда.

Вся в невеселых думах, захожу в какое-то странное помещение. Обшарпанные стены, клетушка.

– Что брать-то?

– Ничего.

Удивленно смотрю на то, как Лена захлопывает за мной железную дверь. И закрывает ту на замок.

– Что ты делаешь?

– Задерживаю тебя.

– Что-о-о? В каком смысле – задерживаешь?

Что это означает? Неужели Лена заодно с Шуваковым?

– В самом прямом.

– И на каком же основании ты это делаешь? – я подхожу к решетке.

– Ну-у-у, что-то мне подсказывает, что ты обокрала Савву. Сейчас изымем вещдоки… Организуем очную ставку и все такое. – Лена вытягивает перед собой руку и начинает придирчиво изучать свой маникюр. Я просто поверить не могу… Я просто не могу в это поверить!

– Послушай, так нельзя! У меня же ребенок. Подумай хоть о нем!

– Да, кстати, сейчас напою его теплым чаем с ватрушками…

– Ватрушками?! – визжу я, вцепляясь в решетку. – Ты совсем спятила?!

– Ну, вот. Еще и оскорбление должностного лица при исполнении…

– Да что вы меня все статьями пугаете!

– Кто это все? – наконец, соизволяет поднять на меня глаза Лена. И такой у нее цепкий взгляд, что я сразу же понимаю – не отпустит она меня, пока я не выложу ей все как есть.

– Шуваков. Это он мне звонил… Пожалуйста, отпусти меня, если не хочешь, чтобы пострадал Савва! Ну?!

– Почему ты решила, что он пострадает? – вздергивает бровь та. – Нет, погоди. Я сначала твоего малого в тепло заведу. Потом расскажешь.

– А как ты собираешься объяснить ребенку, почему его мать за решеткой?!

– Скажу, что у нас такая игра.

Игра! Без сил падаю на нары… Кажется, это так называется? Те, надо заметить, выглядят довольно опрятно. Видно, обезьянник не пользуется у местных популярностью. В голове кавардак. Чувства в клочья. Растираю с остервенением лицо. Вслушиваюсь в тишину. Та не абсолютна. Тикают древние настенные часы, что-то дзынькает, шумит чайник. Она что, и правда Ромку собралась чаем поить?! Не знаю, как вода, а я буквально киплю!

– Лена! Елена… как там тебя?!

– Ну, чего бушуешь? – заходит преспокойненько. Попивая из симпатичной чашки на ходу.

Так, Ника, возьми себя в руки! Вдох-выдох, вдох-выдох…

– Послушай, мне надо быть на вокзале вот прямо сейчас, иначе…

Пересказываю все, как было. Вплоть до вчерашнего звонка Шувакова.

– Угу. Картина ясна.

– Ты еще долго будешь корчить из себя мисс Марпл?! Или, может, наконец, меня выпустишь?!

Лена неспешно допивает чай.

– Не-а. Я, напротив, полагаю, тебе не мешает тут посидеть. Подумать, так сказать, над своими поступками.

– Ты серьезно? – шепчу недоверчиво.

– Конечно. Может, поумнеешь. Да ты не переживай так. Савве я сообщу, где ты. Не страдать же ему из-за тебя, дурочки.

– В каком это смысле? Ты на что намекаешь? Я же ради него была готова на все…

– А ты спросила, оно ему надо? Такие жертвы… А ты посоветовалась с ним?

– Но я же… – лепечу бессвязно, так, будто мы с Леной вообще на разных языках говорим. Не понимаю. Она же явно к Савве неравнодушна. Зачем ей меня удерживать? – Ты что, правда не догоняешь, что Шувакову все сойдет с рук?! Он же прокурор! Такой запросто может испортить Савве жизнь. Я себя не прощу, если…

– Ну, точно, дурочка, – вздыхает Лена и оборачивается на стук. Кто-то настойчиво тарабанит в окно. – Отец Елисей! Ну, привет. Заходи… те.

Сижу, не в силах пошевелиться. Только этого мне и не хватало.

– Доброе утречко. Или уже день? Добрый день, Ника…

Склоняюсь, как положено. Это просто рефлекс.

– Батюшка, как хорошо, что вы здесь. Хоть вы ей скажите, – еще чуть-чуть, и из глаз брызнут слезы.

– Что сказать-то, дочь моя?

Сбиваясь и сердито стряхивая с лица слезы, начинаю свой рассказ по второму кругу. Но меня тут же прерывают.

– Так это мне давно известно.

– Что известно?!

– Про ваши приключения в доме прокурора.

– Он этой дурочке наплел, что посадит Савву, если она не вернется, – ябедничает Лена.

– Глупости-то какие.

– Так, а я про что? – хмыкает.

– Савва в курсе?

– Дык. Позвонила. Мчится уже сюда. С самого Почакая пришлось сорвать. Бедный мужик.

Смотрю на происходящее, как они между собой говорят, будто меня здесь нет, словно ничего из ряда вон не случилось, и не могу избавиться от мысли, что они явно не в себе. Зря я рассчитывала на помощь отца Елисея. А ведь он мне показался таким хорошим!

В окно снова стучат.

– Сэм? – удивляется Лена.

– Я приехать сразу, как смог. Какого чьерта у вас случилось?

– Вот. Поймали беглянку. Хотела от Саввы свалить, прикарманив денежки. Чаю?

Дурдом. Как есть дурдом…