Глава 20. Карина

— Фатима, вот, отнеси Господину.

Асия передала поднос с заставленными тарелками совсем молоденькой ещё девчонке лет пятнадцати и, обойдя меня по большой дуге, подошла к плите, на которой стояли кастрюли. Девочке прошмыгнула мимо меня с тяжёлым подносом в руках, даже не взглянув. Невольно проследила за ней взглядом. Изящная, грациозная, даже в самой закрытой одежде и с надёжно спрятанными под черным платком волосами, она двигалась всегда бесшумно и постоянно была чем-то занята. Кажется, я никогда не видела её просто слоняющейся по дому без дела. Как, впрочем, и Асию. И любую другую женщину в этом особняке. Ага. Кроме меня и Авры, все женщины здесь работали. С раннего утра и до поздней ночи. И в самом доме, и в саду. Совсем молодые и красивые или же постарше и уже не такие стройные, все они выполняли определенные функции для поддержания камфорной жизни самого Саида Нармузинова. И невероятно, видимо, гордились осознанием своей важности.

Асия положил передо мной другой поднос с несколькими маленькими розетками, заполненными вареньем, тут же поставила на подставку заварочный чайник и красивую чашку из белого фарфора. Остановившись рядом, пристально посмотрела в мои глаза, ожидая, что я уберу поставленные на стол локти, но, не дождавшись, поджала губы и аккуратно налила ароматный дымящийся напиток.

— Ваш чай.

Она отвернулась, возвращаясь к своей плите.

— Госпожа.

Тонкая спина застыла, напрягаясь.

— Ты забыла добавить «госпожа», Асия.

Я подняла чашку, слегка дуя на горячую жидкость и представляя, как вновь поджались её тонкие губы. Но молчит. Ничего не говорит. Эдакая демонстрация всего её презрения к моей бесполезной тушке за этим столом. В то время, как остальные женщины то и дело с пяти-шести утра сновали по всей территории, выполняя поручения самой Асии или Тени, я лишь раздражала их благочестивые взоры одним своим видом, скорее всего.

— Госпожа права, невоспитанная ты девчонка!

Строгий голос Тени, казалось, осел на плечах девушки тяжёлым грузом, потому что она резко ссутулилась, разворачиваясь и склоняя голову перед старшей.

— Простите…я не хотела.

Начала что-то мямлить, не поднимая глаз, и я, взглянув на Тень, могла даже понять страх мелкой. Женщина стояла, вздёрнув кверху подбородок и прожигая недовольным взглядом опущенную голову перед собой. Честно говоря, ТАКУЮ Тень побаивалась бы и я. Как хорошо, что ее раздражение сейчас направлено было не на меня.

— Ты же не хочешь, чтобы молодая ГОСПОЖА отослала тебя обратно к деду в село?

Асия резко вскинула голову, тем не менее не мешая Тени продолжать, а я сложила руки на груди, наблюдая за сценой воспитания. Явно показательной, конечно, сценой, но тем не менее…

— Молчишь? Значит, я ошиблась, и ты соскучилась по своему старому разрушенному дому и такому же старому больному соседу, за которого тебя хочет отдать дед?

Девочка всхлипнула, молниеносно оказавшись уже передо мной со склонённой головой:

— Нет…не хочу…Госпожа, я прошу прощения за свою неучтивость.

Холодные тонкие пальчики судорожно сжимают друг друга почти добела.

Бросила взгляд на Тень. На лице — ноль эмоций, как полное принятие любого решения, которое я приму. Вот не зря именно она вызывала у меня в этой огромной клетке самые большие опасения. Страшнее этой безэмоциональной женщины здесь только сам хозяин клетки.

— Иди уже.

Кивнула, отпуская шустро шмыгнувшую за дверь девочку, и возвращаясь к своей чашке с чаем. Чёрт, остыл.

— Я обновлю, Госпожа.

Бледные худые пальцы Тени аккуратно забрали посуду из моей ладони, и домоправительница, или кем там она тут являлась, занялась делом.

— Господин звонил, передавал, что сегодня не придёт ночевать.

А вот это уже что-то новенькое. До сих пор господин не удосуживался передавать мне подобные послания. Он мог предупредить местных женщин, чтобы не ждали его с ужином. Но не меня, да. А теперь вот…и Тень понимает, что это неспроста. В отличие от своих же маленьких помощниц, которые относятся ко мне примерно так же, как Асия. Как с неизбежным и досадным препятствием в их устроенном уже быту. Мало того, что я была неверной по их явно религиозным стандартам, так ещё и непонятно, что вообще делала здесь. Слонялась без дела по комнатам и участку. В отличие от той же Авры, которая очень умело управлялась с домом и слугами.

Но Тень видела гораздо больше своих подчиненных. И отлично понимала, какую «функцию» в этом доме выполняю я. А я что? А с некоторых пор я перестала думать о том, что каждый из окружавших меня людей знает, что меня долгое время насиловали в стенах их общего дома, но при этом не сделал ничего, чтобы помочь. Или хотя бы утешить. Перестала думать об этом и стесняться. Пусть теперь они стесняются и думают о том, как бы не обидеть меня. Трусливые твари.

Я закрыла глаза, с наслаждением втягивая обжигащий нёбо чай из каких-то ароматных, безумно вкусных трав. Вот что-что, а чай Асия делала отменный. Пока не будем её старикану отдавать. Тем более, что можно сыграть на этом её проступке, заставить девочку искупить свою ошибку. Когда настанет время, конечно.

С той ночи прошла почти уже неделя, и Саид приходил ко мне четыре ночи подряд…в оставшиеся три дня он вовсе не оставлял меня.

«— Что это?

Горячие пальцы проходятся по моему открытому плечу, слегка нажимая на верхнюю косточку.

— Лямка платья?

Слегка склонив голову вбок, чтобы открыть ему доступ к шее. Я читала, что шея — это эрогенная зона многих женщин, но иногда мне казалось, что моя шея стала ЕГО эрогенной зоной. Иначе как объяснить то, с какой жадностью он приникал к ней губами каждый раз, как только предоставлялась возможность? Прикусить губу, смягчая вырвавшийся вздох, пока его губы проходятся вверх до самого подбородка, а затем зубы нежно царапают его, чтобы потом спуститься вниз всё к тому же плечу.

— Вот именно. Лямка!

Стиснул зубами косточку на плече, и я дёрнулась, закрыв пальцами рот Саиду.

Хриплый смешок, и Нармузинов толкает меня в ключицу двумя пальцами, опрокидывая на спину и нависая сверху. Смотрит так…я не могу не то, что объяснить, что именно вижу в его глазах. Я не могу понять, что там кроется. За этим расширившимся чёрным зрачком, который медленно рассматривает меня: лицо, шею, декольте.

— Тебе не нравится моё платье?

Недоумённо, потому что он сам его передавал мне через прислугу.

— Ты же сам купил его.

— Ага, но не для того, чтобы ты носила его на улице. Где кофта верхняя, которая с ней была.

Это он так называет длинный чёрный кардиган, видимо.

— Я ведь никуда не выхожу, Саид, — и вновь уловить вот эту его реакцию. Каждый раз, когда произношу его имя, Нармузинов будто на мгновение застывает, — сегодня целый день дома провела.

— Не выходила, да. Я знаю, — даже не скрывает, что ему докладывают о каждом моём шаге, — но к нам заходил сосед Муса с внуком, а ты полуголая ходишь перед ними.

Закатила глаза, каюсь, не сдержалась, положив ладони на его запястья, не давая отвлекать себя этими завораживающими поглаживаниями.

— Мусе лет семьдесят, не меньше, а его внуку — не больше пятнадцати. Ты серьезно?

— Серьёзно, — смотрит напряжённо, и я понимаю, что таки да…таки не шутит, — неважен возраст мужчины, я не хочу, чтобы чужие любовались тем, что принадлежит только мне.

И прикусить язык, не дать вырваться словами о том, что я не вещь, чтобы принадлежать кому-либо. Потому что не хочу отката назад. Потому что внутри бьётся то самое истерическое: если он захочет, то вернет тебе статус своей дорогой красивой игрушки, на которую в этом доме никто не обращал внимания, и которой не светила даже малая часть той надежды, что грела меня сейчас. Потому что мне уже удавалось пару раз выехать на рынок. Конечно, в окружении людей Саида, но это уже было очень и очень много для меня.

— Но…

— Без «но». Ты — моя, Карина, и никто не должен видеть и сантиметра этой нежной кожи, — взгляд меняется, наполняясь…восхищением? когда Саид касается всей ладонью ключиц, зоны декольте, — ты не можешь показывать другим то, что должен видеть и трогать только я. Понимаешь?

Кивнуть, отметив, как растянулись в довольной улыбке чувственные губы.

***

Он ласкает слишком долго…пальцами терзает внутри так долго, без резких движений, заставляет от нетерпения царапаться и ныть. Заставляет ерзать на мокрых от пота простынях, поглаживать его плечи, хныкая куда-то в грудь, чтобы, наконец, прекратил мучить и вошёл. Заполнил меня собой. Как тогда…как каждую ночь после той самой. Первой. Я так мысленно окрестила тот раз. Наша первая с ним ночь. Подарившая наслаждение. Неизведанное. Неописуемое. И такое постыдное теперь. Потому что оно было с НИМ. С тем, с кем не должно было быть ни в коем случае. Не просто с врагом моей семьи, а с похитителем. С насильником, который мучил меня, брал силой и плевать хотел на мои желания и чувства.

Каждый раз при мысли об этом приходилось душить зарождавшуюся в сознании панику. И презрение к себе. Как и сейчас…потому что я вновь под ним. Потому что я вновь жду, когда же сознание забьет тревогу, когда уже меня вновь накроет волной омерзения и страха, и я оттолкну его, но ничего не происходит. Наоборот…чёёёрт, наоборот, я хочу ближе, ещё ближе, вжимаясь в него всем телом, пока он терзает уже мои соски, а меня выгибает от желания, чтобы не отстранялся. Ни в коем случае больше не отстранялся, не выпускал из таких горячих, из обжигающих почти до шипения объятий. В них слишком хорошо, настолько, что иногда мне начинает казаться, что это сон. Ведь сон, правда? Не может тот, кого я искренне возненавидела при первой же встрече, так тонко и так болезненно, почти смертельно, играть с моим разумом, с душой. Через реакции тела. Да…я повторяю себе это раз за разом, чтобы не расслабиться…и чтобы не потерять последние капли самоуважения. Потому что он смог…за такой короткий период смог, пусть ненадолго, пусть на жалкие ночные часы, превратиться в того, к кому тянется каждый нерв. Особенно когда отрывается от вылизывания груди и устраивается между ног. Зажмуриться, когда делает первый толчок. Потому что слишком хорошо… Божееее…как же хорошо.

Когда целует закрытые веки, что-то тихо-тихо на своём говорит, а мне кажется, душу вынимает своим жарким шёпотом. И вновь отстраняется, выходит полностью, продолжая нависать и жадно, дьявол, тааак жадно смотрит в моё лицо. Я не вижу, представляю эту картину, потому что мои глаза всё ещё закрыты, но потому что я уже наблюдала эту сцену. Несколько раз. Как будто он не верит. Я не знаю, КОМУ из нас он не верит. Себе или мне, но Саид будто каждый раз проверяет мои реакции. Когда вновь медленно входит и ждёт…до тех пор, пока не услышит мой всхлип или не почувствует, как ногти впились в его кожу, не переходит на толчки.

И затем, в очередной раз предавая саму себя, отца и весь этот проклятый мир, просто позволить себе насладиться его близостью. Обвивать ногами талию, пятками подталкивая его бёдра к себе, притягивая мужчину настолько в себя, чтобы раствориться в нём…или растворить его в себе. Глухо стонать в его шею, прикусывая её и тут же зализывая языком, когда Саид срывается на частые и одновременно глубокие толчки.

Так сладко…как никогда ни с кем и не было. В голове пустота, заполненная только животной потребностью ощущать именно его в себе. Как можно дольше. Как можно резче. И пусть от этих мыслей всё же застревает в горле ком, ноет под грудью и в висках отчаянно ударами гонга оповещение опасности…Пусть. Сейчас, в это мгновение, под этим мужчиной, ощущая его дыхание на себе, мне слишком хорошо. Настолько, что в его руках забывается всё: унижения, слёзы сутки напролёт, обида, нереальная, разрывающая на части обида и ненависть. Всё отходит на второй, нет, на десятый — двадцатый план. Особенно когда смотрит…как сейчас: когда в тёмных глазах восторг вперемешку со страстью…и ещё более черным — капли безумия. И каждое его прикосновение — самый настоящий пожар, который не тушится, который с каждым толчком всё больше распространяется по телу, каждый его, мой, наш общий вздох — похороны той самой ненависти, пусть ненадолго, лишь до утра…но мы успеваем её закопать и даже отпеть. И последними аккордами — почти рычание, пока я сжимаю его в судорогах удовольствия.

Как новое правило между нами, стихийно созданное, возникшее абсолютно случайно, но такое…правильное, естественно: в постели никакого притворства, в постели никакой ненависти и расчёта. Только жадно отдаваться друг другу, каждый раз испивать друг друга, не скрывая своей страсти. Там, в кровати можно до одури целоваться, пока не заболят губы, до утра обниматься и спать в объятиях, впервые хотеть быть искренними и получать её же в ответ, а утром как ни в чем не бывало возвращаться в мир за порогами моей…нашей спальни, в которой ничему из перечисленного нет места. Возвращаться назад в ожидании следующей ночи.

***

— Куда-то собираешься?

И такая хитрая усмешка, которую я успеваю поймать в зеркале, перед которым стою.

Саид лежит расслабленный после очередной ночи вместе. И это самое удивительное. То, что он не ушёл утром. То, что я проснулась стиснутая в его объятиях и уткнувшаяся в его грудь носом.

— Очень смешно. Как будто мне куда-то можно выйти.

Проворчала, наклоняясь за скинутыми на пол трусиками. От воспоминаний о том, как они оказались там, кажется, кровь к щекам прилила. Быстро скомкала в ладони кружевную ткань и спрятала руку за спину.

— Тогда почему ты встала, пока я лежу?

— А ты остаёшься?

Это было впервые, когда Саид не уехал рано утром, оставшись после ночи со мной. Это было неожиданно и очень…очень непривычно что ли. Не могла самой себе объяснить это чувство.

— Хочешь, чтобы я остался или ушёл?

— А разве мои желания имеют значение?

— Конечно, нет, — он пожал одним плечом, — просто интересно.

— Уже прогресс, — я зашла в ванную комнату, чтобы бросить белье в корзину и начала настраивать воду.

— Я не услышал ответ, — бархат его голоса прозвучал над самым ухом, и я от неожиданности закрыла кран, пока сильные руки обвили мой живот.

— Останься, — развернуться в кольце его рук, чтобы провести пальцами по приоткрытым губам, очерчивая их контур и млея от того, как проходятся уже его пальцы по моему позвоночнику, поглаживая его, — я хочу, чтобы ты остался.

И невольно напрячься от того, как Саид нахмурился, перехватив мои руку и слегка сжав все пальцы вместе.

— А всё же почему? То ты проклинала меня. То умоляла отпустить. То ненавидела. А теперь просишь остаться? Или же отдаёшься ночью как в последний раз?

— Разве тебе не нравится? Предпочитаешь по-старому, Нармузинов?

И он зеркалит мою усмешку, теперь прижимая пальцы к своим губам, цепляет их зубами внимательно следя за моим лицом.

— Я не смирилась, Саид. И я убегу сразу же, как только предоставится возможность, — чистую правду, потому что ложь он распознает сразу, — но до тех пор пусть будет вот так, — отойти назад, высвобождаясь из его рук, мне кажется, тебя должны радовать эти изменения, нет?

— Маленькая папина принцесса решила окунуться в иллюзию счастья?

Подталкивает меня к душевой кабине, и я только сейчас понимаю, что всё это время он стоял передо мной абсолютно голый.

— Маленькая папина принцесса вообще не знает, что такое это ваше «счастье».

— Так твоей психике легче справиться? Я читал о подобном смирении. Ну и, — встряхнул головой, — ты права — меня вполне устраивает такое решение.

— Вау, ты умеешь читать?

И невольно улыбнуться в ответ на его тихий смешок, краем сознания отмечая, как он потянулся к крану.

— Умею. Я вообще много чего умею, хочешь научу?

И поднял кверху кран, а я взвизгнула от неожиданности, оказавшись под струями тёплой воды. Приподнялась на цыпочки, хватаясь за мужские предплечья, чтобы не упасть.

— Я хочу, чтобы у нас появились новые воспоминания о душе. Устроишь?

— Кто я такой, чтобы отказать в подобном принцессе, — уверенно задрав мою правую ногу так, чтобы она обхватила его бедро.

***

— Ваш чай, господин.

Асия с присущим ей изяществом положила перед нами поднос, тут же нагружая другой уже пустыми после обеда тарелками, а я закрыла глаза, глубоко вдыхая свежий воздух, наслаждаясь теплым ветром, трепавшим волосы.

— Распусти свои волосы.

Глубокий голос так близко, как и большая ладонь, накрывающая моё колено под столом. И не дожидаясь моих действия, Саид сам тянется, чтобы снять резинку, а затем провести пальцами сквозь волосы, играется ими, другой рукой поднимая подол платья, пробираясь под него и обдавая кожу теплом своей, сминает её настойчиво и одновременно нежно.

— Твои волосы…такие светлые. Блестящие. Не собирай их передо мной.

— Как скажешь.

Не открывая глаз. Продолжая наслаждаться его запахом. Саид так близко, что я чувствую его, глубоко вдыхаю. Терпкий запах, древесный…когда я только появилась здесь, он пугал меня. Пугал до зеленых чертиков, сейчас? Я не могла сказать, что перестала бояться…но я будто привыкла к тому, что этот запах дарит удовольствие. Не спокойствие, нет. И не доверие. Никогда больше доверие. Но удовольствие. Пока мне достаточно и этого.

И вновь тихий смех над самым ухом. Распахнула глаза, встречаясь с его испытующим внимательным взглядом.

— Что?

— За тобой так интересно наблюдать. Мне кажется, я вижу, как крутятся шестеренки в твоей голове.

— И о чём же я думаю?

— Кончик твоего носа слегка дёрнулся, а ноздри, — щёлкнул меня по носу, — расширились, ты так громко вдыхаешь мой одеколон и улыбаешься. Что ты делаешь? Ты…нюхаешь меня? Ты странная.

— Боишься меня, Нармузинов?

Намотал на руку мои волосы и к себе притянул так, что между нами остались считанные сантиметры.

— Днём ты никогда не зовёшь меня по имени. Только по фамилии или господином. Но ночью выстанываешь моё имя так громко, что по утрам на нас слуги косятся.

— Потому что по ночам мы с тобой в той самой…как ты сказал? А, в иллюзии счастья маленькой папиной принцессы. А днём всё возвращается на круги своя. Ты — мой похититель, а я — твоя пленница.

Ему не понравился мой ответ? Он скривился, на миг отведя взгляд в сторону. Странный…как будто я сказала неправду?

— Разве это не так?

— Так, — отпустил резко и встал, даже не притронувшись к чаю, остывшему под лёгким ветром в саду, — завтра мне нужно будет уехать на несколько дней. Надеюсь, ты меня не разочаруешь и будешь вести себя нормально?

— Ты за Аврой? Можно я с тобой поеду?

Саид застыл, нахмурившись.

— Не только, у меня ещё дела есть. Зачем тебе к ней?

— Я не скажу, что соскучилась именно по ней. Но мне, правда, скучно здесь. А это неплохая возможность увидеть город. И потом, разве тебе твои ищейки не донесли, что в этом доме она единственная, кто общался со мной?

— Вот это-то мне и удивительно.

— Почему?

Встала рядом и провела рукой по слегка отросшей щетине на его скулах. И тут же жарким воспоминанием о том, как эта щетина кололась сегодня утром, когда он целовал меня…там. Господи…почему все мысли об этом ублюдке неизменно приводят меня к постели? Потому что это единственное хорошее, что может меня с ним связывать?

— Думаешь, нам следовало с ней ненавидеть друг друга и плести интриги? Собирать каждой на свою сторону твоих слуг и организовывать войны за твое сердце и место в твоей спальне? Султанские замашки, мой господин?

— Нет, я думаю, что ты точно не можешь ненавидеть её. Тебе на неё плевать. Потому что тебе с Аврой нечего делить. В отличие от неё. Но вот доверять ей однозначно не стоит.

— Она ненавидит меня так же, как и я тебя, Нармузинов. Ни больше, ни меньше. Но, как видишь, мы с тобой научились замечательно сосуществовать вместе, — спуститься ладонью по его груди к ремню на чёрных джинсах, — так же и с ней. Так что? Возьмёшь меня к ней? В конце концов, разве теперь мы с ней не родственницы? Молочные сёстры это называется?

И вновь скривился. Вновь чем-то не угодили мои слова. А ведь ни одно из них не ложь.

— Ага. Сначала поедем к родственникам первой жены, а потом? Познакомишь нас со своими, Карина?

— С огромной радостью, мой господин. И даже ехать никуда не придётся. Папа с дядей сами приедут. С готовностью. Ты только скажи.

Привставая на цыпочки, так, чтобы прошептать в самые его губы.

***

В тот день перед своим отъездом Саид отвёз меня к озеру, окружённому горами.

— С ума сойти…, — замерла, не в силах отвернуться от красоты, раскинувшейся прямо перед нами, — Они как нарисованные, смотри, — указывая пальцем на вершины, возвышавшиеся по ту сторону от нас, — как же здесь красиво.

— Горы — самое прекрасное создание природы.

— Дух захватывает. Я не была раньше в горах. Никогда. Я видела пустыни, океан, море…но это, — обернулась к Саиду, смотревшему поверх моей головы, — я влюбилась в них. Они, действительно, великолепны.

— Я родился неподалёку от этого места. В небольшом селе. Знаешь, когда из твоего окна видны горы, ты привыкаешь к ним. Ты перестаёшь ощущать их силу и величие. Но стоит уехать, ты начинаешь скучать по ним, как будто оставил здесь кусок своего сердца, и только вернувшись, понимаешь, как тебе не хватало этой красоты.

— И сердце чувствуешь уже целиком?

Смеётся.

— Да. Если оно есть, конечно.

— А у тебя оно есть?

— Откуда?

— Ты купался в этом озере? — уводя тему, не желая начинать очередную перепалку, но мысленно соглашаясь с ним.

Потянула его за руку к воде, но Саид не сдвинулся с места, засмеявшись.

— Здесь очень холодная вода, Карина.

— Что, Нармузинов, испугался простудиться?

И взвизгнуть, когда к себе рывком притянул.

— Нет, просто у меня идейка появилась.

— Какая? — судорожно облизывая губы от вспыхнувшего шального огонька в его глазах.

— Так значит, тебя никогда не трахали в горах, Карина?

— Меня вообще никто нигде не трахал, кроме тебя.

И тут же ладонью закрыть собственный рот, не успев сдержать вырвавшиеся слова. Идиотка тупая! Зачем сказала? Смысл в них? Вон, как напрягся. Окаменел прямо. Вновь перевел взгляд мне за спину.

— В смысле? Думаешь, я настолько идиот, чтобы не отличить девственницу от порченой?

Спрашивает, а сам не смотрит даже в лицо, потому что ему неинтересно, что я отвечу. Он знает правду. И она у него своя. И ведь слово-то какое правильное подобрал. Именно порченая. А моя правда…ну кому она нужна была все эти годы, чтобы даже попытаться рассказать о ней.

— Поедем домой? Я устала.

Попытаться высвободиться из его объятий, чтобы пойти по узкой тропинке к машине, стоявшей достаточно далеко. Сюда было не проехать на ней.

— Ты же так хотела вырваться из своей клетки, теперь обратно в неё рвёшься? Почему? — не даёт пройти, сжимает талию и спину с такой силой, что мне кажется, еще немного и я задохнусь.

— Саид, пожалуйста…отпусти. Мне больно.

Я, оказывается, всё-таки отвыкла от физической боли с ним. Ещё раз — тупая идиотка! Слишком, видимо, расслабилась. И не только язык мелет то, что не должен, но и мысли…мысли давно уже не принадлежат себе самой. Забыла, что с этим мужчиной нельзя расслабляться ни на секунду. Что этому зверю нельзя доверять. Ни за что. Никогда.

В ответ на просьбу хватка становится лишь сильнее.

— Отвечай на вопрос.

И я отвечу. Только на тот, который посчитаю нужным.

— Моя клетка не твой дом, Саид. Моя клетка — ты сам. Мне никогда не вырваться из нее на свободу, если ты рядом. Отпусти меня, пожалуйста. Хотя бы до машины дай дойти относительно свободной.

****

На Кавказе темнеет очень рано, уже в восемь вечера было настолько темно, что шофёр ехал очень медленно. В итоге домой мы вернулись ночью. Саид не отвёз меня к Авре…я думала, он всё ещё зол на меня, но оказалось, что женщину привёз её брат, пока мы ездили кататься. Когда зашла попить воды, изумлённо остановилась, увидев Авру, уже вовсю раздававушую указания прислуге на кухне. Она лишь бросила на меня разъярённый взгляд и гордо прошла мимо, даже не поздоровавшись. Какая муха её укусила, мне было откровенно наплевать. Саид в гостиной разговаривал с её братом, и я удалилась в свою спальню на втором этаже.

А когда решила прилечь, чтобы попытаться, наконец, уснуть спокойно впервые за неделю, обнаружила под подушкой небольшой черный платок. Точнее, нечто, обёрнутое в платок. Сердце сжалось от предвкушения и одновременно от страха…дрожащие пальцы отказывались развязать крепкий узел. А когда я смогла сделать это, то обнаружила новенький телефон без коробки, но с запиской.

«Здесь вбит номер моего брата. Завтра Саид уедет на три дня вместе с Исой. Но Иса останется в городе. Завтра же поедешь вместе с Анзором и Фатимой за покупками. Остальное тебе скажет Иса. Деньги тоже он тебе даст. Напиши своему отцу. Только пусть он ни в коем случае не звонит тебе на этот номер. Записку уничтожь, телефон хорошо спрячь».

Пятнадцать минут…столько мне понадобилось, чтобы осознать написанное. И еще примерно столько же на то, чтобы трясущимися словно в лихорадке пальцами набрать номер телефона отца и едва не зареветь, услышав долгие-долгие гудки, последний из которых вдруг оборвался усталым «Алло», произнесенным любимым голосом.

— Папа…

— Карина, малышка! Где ты?

Собраться. Не сломаться. Не расклеиться. Господи, я так близко. Этот голос. Как же я скучала по нему, папааааа. Собраться!

— Карина, не молчи! Где ты, дочка?!

Голос…чёртов собственный голос еле шепчет. От страха. От неверия. От бессилия.

— Папа, послушай, я не могу говорить. Я у Саида Нармузинова. Гудермес. Я напишу смс завтра. И всё объясню, где буду и как нам встретиться.

— Как ты? Где именно? Что он сделал с тобой?

— Я не могу говорить, — услышав приближающиеся на втором этаже голоса, — папа, я выключаю телефон. Сам не звони. Напишу завтра.

— Дьявол! Хорошо. Карина, не бойся. Слышишь? Я тебя вытащу.

Сбросила звонок, не успев ответить, но чувствуя, как оглушительно зашлось сердце в груди. Так звучит полёт надежды? Отключенный телефон спрятала в моём комоде с бельём, предварительно обмотав одной из ночнушек. Сердце не желает успокаиваться. Голову кружит от эйфории и дикого-дикого страха.

Одна ночь…мне осталось продержаться одну ночь.

КОНЕЦ 10 КНИГИ

30.10.2022