9

"Если он уйдет, я сбегу и запрусь дома на все замки.

Может, даже в ванной забаррикадируюсь, для надежности". (с) Оля

— Хорошего дня, — кричу Кириллу вслед, но он не реагирует. Просто уходит.

Это задевает. Сразу хочется вернуться домой. Идея с пробежкой кажется бредом.

Я и так выползла на улицу с большим усилием. Всю ночь практически не спала, да и как тут вообще уснуть? После произошедшего…

Мне все время казалось, что Олег вот-вот вернется и снова затянет в этот замкнутый круг, где я по своей воле прожила целых девять лет. Семь с ним, два в скитаниях и одиночестве.

Было так страшно поддаться чувству, что никак не затыкается внутри. Такой тонкий, жалобный скулеж. Глупая вера в «а вдруг…». Я же чувствовала ее, когда он был рядом. Каждый закуток души воспарил в эти секунды. Правда, потом меня быстро прихлопнуло бетонной плитой. Так, что дышать стало невозможно.

Олег продолжал стоять рядом, что-то шептать, а я… я думала о его жене. В ту самую минуту я была одной из тех многих девушек, с которыми он ей изменяет. Мозг еще долго сопротивлялся, не хотел это признавать, оттягивал момент и детально погружал в прошлое. Именно в те его промежутки, где нам с Олегом было хорошо, где я безоговорочно верила, что он любит меня.

Если бы не ванная, боже, это маленькое помещение стало спасением. Не уверена, что выдержала бы напор бывшего напрямую. Он бы меня дожал. Заговорил милыми глупостями, извинениями и оправданиями.

 Поэтому, лежа в постели, я старалась делать акцент на тех ужасных вещах, которые произошли со мной из-за него. Детально представляла сцены его немалочисленных измен… и даже попускало. Только хотя бы задремать все равно не удавалось.

Мозг не хотел отключаться. Работал в штатном режиме, анализировал. Прокручивающиеся мысли подкрепляли это бодрствование. Когда лежать и пялиться в потолок стало совсем невыносимо, я пошла на кухню. Снова вскипятила чайник и все-таки съела ту конфету. Потом еще одну и еще.

Когда я дожевала восьмую по счету конфету, в голове всплыла ненависть к себе. Столько калорий на ночь.

Пришлось тащить из спальни весы. Только окончательно поехавшие люди будут взвешиваться в пять утра, а потом рыдать из-за наеденных за последний месяц пары килограмм.  Раньше со мной такого не было, но с недавних пор я начала заедать стресс. И цифры на весах это лишь  подтверждают.

Именно поэтому я и здесь. В холодном парке ранним утром.

Когда у тебя нет плана действий по выходу из глобальных проблем, стоит начать решать локальные. Такие как три наеденных кило жира.

Только вот после встречи с Киром почему-то снова захотелось засунуть в рот какую-нибудь гадость вроде бургера, а не бежать по кругу несколько километров.

В итоге я просто походила по парку, умилилась нескольким собакам, которые вытащили своих хозяев на улицу в такую рань, и вернулась домой. Переоделась, замазала круги под глазами и выдвинулась к родителям.

Мама ждала меня на терраске и резала яблоки. В этом году много уродилось. Она уже и варенье, и компотов наварила, теперь, видимо, до финального этапа добралась — сушит.

— Привет, — взмахиваю рукой и бросаю рюкзак на диванчик у стола.

— Привет. Ты рано, — смотрит на часы.

— Не спится.

— Так, я сейчас уже закончу. Есть будешь?

Отрицательно качаю головой и осматриваю терраску. За время моего отсутствия родители переехали из квартиры в загородный дом. Обустроили его лишь наполовину, когда с папой случилась беда. Никто подумать не мог, что у него возникнут проблемы с сердцем вплоть до операции по пересадке.

— Я посмотрю, — киваю на дверь в сам дом.

Мама смотрит на меня немного изумленно.

— Прости, я же первый раз здесь.

И это чистая правда, за два года я ни разу не приехала. Когда с отцом случилась беда, он лежал в Москве, операцию ему делали там же, поэтому приезжать сюда необходимости не было. Они и сами месяц назад только вернулись.

Мама взяла отпуск, правда, дольше четырех недель ей не дали. Она и так за последние полгода очень часто брала отгулы, постоянно везде моталась с отцом.

После операции папа чувствовал себя хорошо, пока был в больнице. А вот дома все кардинально изменилось. И дело даже не столько в его самочувствии, сколько в настрое. Он провалился в депрессию. Ничего не хочет, ест через силу, на улицу, на лавке посидеть — только опираясь на мамино плечо. Боится, что если пойдет сам, то непременно упадет…

Хотя врачи говорили, что сердце прижилось. Ни о каких нагрузках речи не велось, но папин организм в целом функционирует довольно неплохо. Не отторгает инородный орган.

Переступаю порог, медленно стягиваю куртку с плеч и вешаю в шкаф. Дома пахнет лекарствами.

Заглядываю на кухню. В гостиную. В доме сделан легкий косметический ремонт, без излишеств. В нашей прошлой квартире был шикарный дизайнерский ремонт, тут же пока очень непривычно. Нет ощущения, что это жилье моих родителей.

В зале только большой угловой диван, висящая на стене плазма и стеклянный столик. А еще зона для хранения, квадратные полки открытого типа.

На кухне просторно и очень уютно. Сюда почти вся мебель перевезена из старого жилья. Итальянский гарнитур, который мы выбирали вместе с мамой и чьей доставки ждали больше двух месяцев.

Отец служил в воинской части. Был заместителем командира по тылу. Не думаю, что мы жили исключительно на его зарплату. Его попросили уйти, отправили в отставку очень быстро. Не знаю, что конкретно там произошло, но ходили слухи, что могли и дело уголовное завести…

— Оля, ты? — слышу слабый голос из спальни и толкаю дверь.

— Привет, пап, — улыбаюсь и сажусь на стул рядом с кроватью.

— У тебя яркие духи, — улыбается в ответ, а я смущаюсь. Сразу хочется помыться. Вдруг ему противопоказаны резкие запахи?

Хотя мой фужерный парфюм с натяжкой можно назвать резким.

— Тебе это не мешает? — все же спрашиваю.

— Нет, что ты, дочка. Как ты?

— Все хорошо. Завтра вот еще одно собеседование.

— А живешь почему не у нас? Только деньги же тратишь…

— Пап, от вас до города полтора часа ехать. Каждый день так мотаться…

— Ну это верно.

Отец вздыхает, поправляет подушку, на которую откинулся спиной.

— Так, я уехала, — в комнату заглядывает мама, — если что, звоните.

— Хорошо, — машу ей рукой, а папа демонстративно отворачивается.

Я сразу заметила что-то не то, теперь ясно… поругались.

Вообще, отец сложный человек, а сейчас так и подавно. В этом я убеждаюсь за день, проведенный здесь.

Папа постоянно говорит о том, что зря согласился на операцию. Сколько бы прожил, столько бы и прожил. Ему не нравится новая жизнь, все эти запреты от врачей. Раздражает мама, которая трясется над ним, как наседка. Хотя, когда она возвращается с работы, я замечаю, что вовсе она не наседка. Это отец дергает ее по любому поводу. Подушку поправить, одеяло…

Он постоянно недоволен, ему все не так.

Я наблюдаю за этим пару часов, и мне становится ее искренне жаль. Она с ним не спорит, но на лице все написано. Ее молчание подкреплено лишь тем, что отцу нельзя волноваться.

— Может, чаю попьем? — мама смотрит на меня, прижавшись виском к косяку. Стоит в кухонном дверном проеме.

— Конечно.

Мы разливаем по кружкам чай, садимся. Проходит пара минут, и из комнаты доносится отцовский крик.

Почему-то на то, чтобы орать, у него силы есть. А вот чтобы выйти на улицу, даже с помощью других людей, как советовали врачи, — нет.

— Катька! Я же просил воды принести.

— У тебя стакан стоит, Федя. Полный.

— С обеда я, по-твоему, эти помои пить должен, с моим-то сердцем?

Папа показательно хватается за грудь, и мама быстро убегает на кухню за водой.

— Пап… может, нужно помягче? Мама же…

— Мать тебе жалко? А отца? Вы обе здоровые ходите, на своих ногах, а я, — ударяет кулаками о кровать, — как привязанный тут.

— Тебе можно на улицу…

— Ты меня туда потащишь? Или мать твоя?

— Можно потихоньку, — сглатываю, чувствуя, как в глазах встают слезы.

Отец всегда был резким человеком. Во дворе всегда считали, что мы живем с тираном. Это, конечно, не так. Папа очень нас любил, заботился. Очень многое делал. Но только вот себя всегда ставил во главе. Если он что-то решил или сказал, значит, будет только так. Мнение других его мало волновало.

Когда я начала встречаться с Олегом и представила его родителям, папа был не в восторге. Говорил, что я безмозглая дура. Прав, конечно, оказался. За те семь лет, что я была в отношениях, мы с отцом сильно отдалились. Он постоянно на меня кричал, давил, пытался вправить мозги. Потом я съехала и вздохнула полной грудью.

Отец остыл, у него уже тогда, видимо, начали появляться проблемы на работе, и мои отношения ему вдруг стали в радость.

Олег по-прежнему папе не нравился, зато его перспективы и Бушманов-старший — очень даже. «Свадьба» из его уст стала звучать все чаще, как гимн нашей семьи. Ну а когда Олег ушел, папа хлестанул словами, что-то вроде «сама виновата, я тебе говорил».

— Езжай к себе, Оля, — доносится еле слышно. — Тебе это ни к чему, — шепчет мама и подталкивает меня в прихожую.

— Мам…

— Твой отец пользуется положением. Я это прекрасно знаю. Если бы у меня были деньги, я бы наняла ему сиделку и больше не слушала весь этот поток дерьма.

Мама достает из шкафа мою куртку и берет свой телефон.

— Я тебе такси вызвала.

— Это же дорого…

— С одного раза на разоримся. Езжай и не реви, — качает головой, стирая с моих щек слезинки.

— Я могу остаться, поддержать тебя.

— Не нужно, я справлюсь с этим сама. Если понадобится помощь, обязательно позвоню. А вообще, лучше собирай вещи и уезжай обратно, нечего себе жизнь портить. Там большой город и перспективы. Сколько он еще так проваляется в своих причудах? Врач говорит, что все у него нормально, было бы желание. Но твой отец выбрал самый простой вариант — лежать и ныть.

Я, кажется, в папу, вздыхаю от собственных мыслей.

— Мам, — сглатываю, — Олег вчера приезжал.

Мамины челюсти сразу стискиваются.

— И?

— Я в ванной спряталась. Он ушел.

— Зачем пускала?

— Я думала, это Рита.

— В глазок, значит, смотри. И от товарища этого держись подальше. Возьми себя в руки, я знаю, ты у меня сильная девочка.

Мама целует меня в щеку и провожает до машины.

Весь путь я провожу в своих мыслях. Уже у подъезда мне звонят. Сообщают, что приходить на собеседование завтра не нужно. Они уже нашли человека.

Сбрасываю вызов и присаживаюсь на лавку. Внутри все сжимается. Так жаль маму… Теперь еще и работа. Снова отказ.

Слезы на глаза наворачиваются сами. Я очень люблю своих родителей, но маму как-то больше… Не знаю. Просто она была единственным человеком, который меня всегда поддерживал и не давал повесить нос.

Всхлипнув, подтягиваю колени к груди. Фонарь над подъездом горит тускло.

Сбоку слышатся шаги, но я смотрю перед собой. Снова всхлипываю.

— Ты чего опять ревешь?

Поднимаю голову. Кир стоит рядом, руки в карманах, куртка расстегнута. Мне сначала кажется, что у меня галлюцинации, но нет. Он правда надел куртку на голый торс.

— Утром ты был менее приветлив, — отворачиваюсь.

— Утром я еще спал, — улыбается и садится рядом. — Так что случилось?

— Ничего, — вздыхаю. — Все у меня нормально.

— Твой красный нос тому явное доказательство.

Он издевается, а я на автомате прикрываю нижнюю часть лица рукой.

— Не по погоде как-то, — смотрю на распахнутую куртку, а если точнее, на то, что под ней.

— В магазин вышел.

— Я тебя не задерживаю, — снова отворачиваюсь и прячусь в свою раковину.

Не хочу ни с кем говорить. С Киром особенно, потому что, когда он рядом, мои собственные ощущения меня пугают.

Я огрызаюсь, а внутри держу мысль: только бы не психанул и не ушел. И это странно — такое мое к нему отношение.

— Не загрызла, но покусала, — снова улыбается.

— Магазин скоро закроют.

— Я сейчас спрошу, — делает паузу, — ты только не бесись.

— Ну, — приподнимаю бровь с вызовом. Теперь уже смотрю ему в глаза. Но лучше не стоило этого делать, конечно.

— Плачешь из-за Олега?

Один этот вопрос выбивает из легких весь воздух. Приходится сделать усилие над собой, чтобы дать ответ.

— Свет клином на твоем брате не сошелся, — цежу сквозь зубы.

— Он вчера заезжал.

— Откуда такая осведомленность? — чувствую, что сдаю, начинаю повышать голос.

— Соседний подъезд, забыла?

— Это ты ему дал мой адрес?

Кирилл так на меня смотрит, мол, совсем больная, да?

— Нет.

— Ладно, — киваю. — Если ты печешься за моральный облик вашей семьи, то можешь спать спокойно, я его выгнала.

Кирилл слегка прищуривается, но буквально за секунды меняет эту настороженность на нейтральную улыбку.

— Тогда по какому поводу потоп?

Ну вот чего он пристал? Мне и так плохо, а он с расспросами… Но, вопреки своим внутренним негативным установкам, я отвечаю:

— У родителей была, там все как-то не очень. — Тереблю телефон. — Ну и собеседование отменили. Завтра должна была ехать, но там уже кого-то взяли.

— Планы на вечер есть?

Он будто не слышал, что я только что ему сказала. Зачем вообще тогда спрашивал?

— Какая тебе разница?

— И все же.

— Нет. Никаких планов, кроме как лечь спать, у меня нет! — всплескиваю руками. Ну почему любой его вопрос просто за секунду выводит меня из себя?

— Пошли тогда кофе попьем.

— На ночь?

То, что я сразу ему не отказываю, говорит о многом. При всем моем критичном мышлении я лишь ставлю под сомнение разумность употребления кофеина на ночь, а не сам поход в какую-то кафешку с Кириллом.

— Можешь выпить чай, — пожимает плечами, — тут недалеко есть кофейня.

— У тебя был совсем скучный день? — бросаю взгляд на его руки. Из-под рукава куртки виднеется широкий серебристый браслет, такая огромная цепь широченного плетения.

— У тебя не лучше.

Бушманов поднимается, ведет пятерней по взъерошенным волосам.

— Ну так что?

— Ты одет, мягко говоря, не для похода в кафе.

— Это легко исправить. Но, если я уйду, ты же сбежишь, — утверждает как само собой разумеющееся и, конечно, оказывается прав.

Если он уйдет, я сбегу и запрусь дома на все замки. Может, даже в ванной забаррикадируюсь, для надежности.

— И что будем делать? — мои губы трогает улыбка, изо всех сил пытаюсь ее скрыть, но получается плохо.

Я же уже говорила, что с ним мне легко? Так вот сейчас ничего не изменилось. С ним и правда очень комфортно. Не нужно себя одергивать, думать о том, что я что-то сделала не так…

— Как вариант можешь пойти со мной, — кивает на окна своей квартиры. — Обещаю, приставать не буду. Ну только если сама попросишь.

— Твоя самоуверенность не знает границ, — отталкиваюсь ладонями от лавки. Выпрямляюсь.

Что будет, если я пойду? Земля сойдет с оси? А может быть, на нас упадет солнце?

И то, и другое маловероятно.

— Ладно, — поправляю ремешок сумки. — Постою в коридоре.

Кир кивает и пропускает меня вперед. В подъезде мы заходим в лифт, и меня сразу припечатывает воспоминаниями. Хорошо, что ни он, ни я эту тему не поднимаем.

Я потому, что сама не поняла, зачем так тогда сделала… Ну а он… Ему просто спасибо, что он не напоминает. Хотя на губы мои прямо сейчас смотрит, а может, все это только разыгравшееся воображение.

— Проходи, можешь на разуваться.

Сам он, кстати, не разувается. В комнату идет прямо в кроссовках. Занимательно. В квартире везде паркет, по крайней мере в той части дома, которую я вижу. Но вряд ли это спасет от микробов, которых таскают с улицы на подошвах. Сейчас, конечно, сухо, от вчерашнего дождя и следа не осталось, но все же…

Вообще, у Кирилла хорошая квартира, здесь новый ремонт, мебель. Мое жилище — типичный бабушкин вариант. Старые обои и советская стенка во всю стену. Ну, на что были средства. Да и снять квартиру недалеко от центра за те деньги, что я плачу хозяйке, большая удача.

Пока я рассматриваю стоящие в ряд пары кроссовок, их тут штук десять точно, из кухни выруливает огромный рыжий кот.

— Какой красавчик, — тяну руку к упитанной морде. Кот мокрым носом касается моих пальцев, обнюхивает.

Пока я как дурочка улыбаюсь этому чуду, в прихожую выходит Кирилл. На нем все та же куртка, только теперь под ней надета футболка. Черная. Рыжий колобок быстренько переключается на хозяина, начиная тереться о ноги.

— Холи, свали, — отодвигает кота в сторону.

— А, так это девочка, — улыбаюсь еще шире, — иди сюда, красотка.

— Это кот, кастрированный.

Услышав свою кличку, котик снова перебрасывает внимание на Кира.

— Ты на диете. Даже не проси больше жрать, Холифилд.***

— Как? Как ты его назвал?

— Холифилд.

— С фантазией у тебя явно все в порядке.

Бушманов зависает на пару секунд, после чего широко улыбается.

— На ухо его посмотри.

Смотрю на ушко, часть которого просто выдрана. Бедный.

— Кто его так?

— Черт знает. Он к подъезду уже таким прибился.

— Ты взял его с улицы?

— Нашел, ага. Дал объявление, что нашел кота, никто не отозвался. Сначала оплатил ветеринарку, потом привязался. Да и в приютах напряг с местами. Пришлось оставить себе.

— Ты молодец, — улыбаюсь, поглаживая котячью мордашку. У него такие яркие глаза. Зеленые. Кот явно породистый. Видимо, хозяева с ним наигрались и выбросили.

Кирилл забирает с полки ключи от машины и открывает дверь. Пропускает меня вперед, не знаю, чудится мне или нет, но, кажется, совсем легонько касается рукой моей спины. Все происходит слишком быстро, я даже понять не успеваю, почувствовала что-то или нет.

— Ты сказал, тут близко, — стреляю глазами в брелок, что он сжимает в кулак. Мы снова едем в лифте. Заговор какой-то.

— На всякий случай, — убирает ключи в карман.

— Ты же не собираешься вывезти меня в лес и…

— И после этого ты еще говоришь, что у меня с фантазией неплохо? Да ты просто фонтанируешь «идеями», — последнее слово проговаривает с издевкой.

— Я просто переживаю, потому что мало тебя знаю и за эти годы ты мог измениться, — практически цитирую его самого в день нашей встречи в клубе.

— Зачет.

Он улыбается. Нагло так.

— У тебя ресница, — тянусь к его лицу, но резко отдергиваю руку. На меня действительно как-то странно действуют лифты.

Кир трет глаза и несколько раз активно моргает.

— Все?

— Нет. Не шевелись, — закусываю губу и аккуратно поддеваю ресничку.

______

***Эвандер Холифилд (американский боксёр -профессионал, выступавший в тяжёлой весовой категории). В чемпионском бое 28 июня 1997 года, в одном из клинчей Майк Тайсон взял и хватанул его за ухо. Кусочек уха Холифилда осталось у Тайсона в зубах. Позже его нашли на полу ринга и вернули хозяину.