Глава 2

Тая

Вот уже неделю я жила у мамы и отчима на их вилле, при этом имея в распоряжении уютную и просторную квартиру со студией для своих художеств в мансарде. Почему-то мне никак не удается обрезать пуповину полностью, чуть что, сразу бегу к маме за советом. Уверенность в том, что я теперь самостоятельная личность, каждый раз рассеивается в прах, стоит мне начать разбирать документы, приходящие из России.

Какие-то справки, уведомления, нотариальные доверенности, квитанции, договора… Ничего в них не понимаю и постоянно сваливаю на маму свои же обязанности.

Но сегодня за завтраком я решила изменить привычке и разобрать непомерную кипу бумаг, хотя заботливая родительница и уверяла, что беспокоиться не о чем и она сама всё разложит по категориям. Но, в конце-то концов, сколько можно!

Я в общих чертах знала, что квартира, доставшаяся от бывшего муженька, кому-то сдана в аренду, и раньше меня это не волновало. Да и что случилось сейчас в моей вечно метущейся душе, сама толком не смогла бы объяснить.

Мама суетилась на просторной кухне, в милом голубом домашнем костюмчике и уже с укладкой. С утра. В таком виде она напоминала итальянскую кинодиву Софи Лорен и одновременно приводила меня в смущение, так как лично я выползла на кухню в любимой растянутой пижаме, растрепанные волосы так и лезли в лицо, напоминая, что надо подстричься.

Усевшись на широкий подоконник, я взяла в руки первый документ из большой пачки и совместила приятное с полезным — вдохнула умопомрачительный аромат морского бриза и цветов из маминого садика и ощутила, как полезно проявлять ответственность прямо с утра. Вот бы только понять, что со всем этим бумажным барахлом делать…

— Мама, что это за повестка? Никак не могу взять в толк. Почему здесь написано «повторная»? — спросила я у мамы, с беспокойством вертя в похолодевших руках официальную бумажку со своей фамилией. Мама почему-то застыла с виноватым видом, опустив глаза в пол. Я удивленно воззрилась на эту неожиданную картину, ожидая объяснений.

— Я подумала, что ты хочешь полностью отстраниться от проблем из России, — невозмутимо сообщила она, сжав губы и вернувшись к энергичному натиранию овощей. По всей видимости, в меню ожидалась селедка «под шубой».

— А тем более от этой квартиры, — продолжила мама. — Ошибусь, если скажу, что ты не хотела с ней иметь ничего общего? Было такое? Было. Ты выписала на меня доверенность, я квартиру сдала своим хорошим знакомым с тремя детьми. Теперь оттуда им выселяться, что ли? Они на год подписали договор аренды и оплатили вперед, потому что уже три раза переселялись! Сама понимаешь, как непросто переезжать со всем скарбом с тремя-то детьми! Как ты предлагаешь им сообщить, чтобы они съезжали?

Мама завелась, и ее аргументы были вполне понятны, тем не менее я не собиралась сдаваться.

— С этого места поподробнее, — потребовала я, сжимая в руках повестку и медленно сползая с уютного места обитания. Оборону нужно держать стоя. — Почему квартирантам пришлось бы съезжать?

— Они и не должны съезжать. И в суд идти не надо.

— Как так?

— Твой муженек однодневный, видимо, отошел от побоев и решил внаглую попробовать квартиру отбить.

— Хорошо сказано — отбить. Речь ведь идет об его квартире, мама, а вернее, квартире его бабушки, которая досталась мне незаконно, — напомнила я, покрываясь краской стыда, что неизменно случалось при воспоминании о моем бесславном замужестве длиной в одни неполные сутки.

— Тю! Почему же незаконно?

— Мама, ну ты же знаешь, что на него оказывали давление…

— И что? Пусть скажет спасибо, что не все квартиры отобрали! Что он на нарах не сидит и вообще живой остался. Бог не Тимошка — видит немножко! Хотел свою бабку-маразматичку облапошить, а сам попал впросак, — разошлась маман, в такт возмущенным возгласам четвертуя несчастную селедку.

— Вот честно, я бы отдала эту квартиру и не расстроилась. — Всплеснув руками, я нервно заходила вдоль длинной столешницы. — Я с самого начала не хотела принимать ее, но на тот момент даже не думала, что как-то смогу зарабатывать деньги, а от вас не хотела зависеть.

— Независимая ты моя, — по-доброму пожурила мама и покачала головой. — У Николаши уже взрослые дети. Кого еще обеспечивать, кроме как не нас с тобой? Он доволен и счастлив, что о ком-то заботится. И прекрати уже платить за аренду своей квартиры, — в который раз попросила она, жестом пресекая мои привычные возражения, готовые сорваться с языка. — Николаша устал тебе деньги обратно на счет возвращать. Вот замуж выйдешь, будет тебя муж обеспечивать, а пока у тебя есть родители, которые, к счастью, не бедствуют. Бери, пользуйся и не выпендривайся. Можешь лишние деньги голодающим в Африке послать, если тебя совесть мучает.

— Мам, но мне всё равно кажется, что игнорировать повестки суда незаконно, — вернулась я к беспокоящей меня теме, пропуская те, которые обсуждались не раз. Маму не переубедишь. Вон даже несчастных голодных детей приплела.

— Дочь, ты в другой стране, с тебя взятки гладки. На суде твою сторону будет представлять наш человек, профессионал своего дела. Или ты снова хочешь сталкиваться с этим проходимцем?

Честно говоря, сама не знаю, почему я так упорствовала. Но что-то внутри зудело, было ощущение, что свои проблемы нужно решать самостоятельно. Если еще раз переложить на других их решение, так будет продолжаться до конца жизни. Нужно посоветоваться с психологом, она подскажет, как правильно действовать.

Мои раздумья прервала телефонная трель. Достав телефон из сумки, я с удивлением уставилась на номер из прошлого. Не ожидала, что этот человек мне когда-нибудь снова позвонит. Сердце забилось чаще, и я дрожащим пальцем нажала на кнопку ответа.

— Вознесенская? — проговорил мне в ухо строгий женский голос, и я тут же мысленно вызвала образ сухой властной женщины с благородной осанкой и мудрыми глазами — моей преподавательницы Татьяны Георгиевны.

В голове яркой лентой пронеслись воспоминания. Железная леди наставляет своих учеников, глядя с укором и требовательностью. Она ругает, ругает и ругает, дергая руку со смычком и ставя ее в правильное положение. Хмурится, отчего становится серым даже самый яркий солнечный день.

Зато редкая улыбка одобрения способна превратить любой урок в праздник. Лента воспоминаний оборвалась, как только перед внутренним взором мелькнуло равнодушное уведомление на телефоне — абонент внес вас в черный список. Болит, черт побери, до сих пор душа болит от обиды.

— Да, это я… — растерянно отозвалась я, даже не пытаясь вернуть себе самообладание. На такой подвиг я была сейчас неспособна.

— Хорошо, что номер не поменяла, не хотелось бы тебя искать, — проворчала она как ни в чем не бывало. А я даже не удивилась, что тон преподавательницы звучит обвинительно, вместо желанного заискивающего. — Здравствуй, Таисия.

— Здравствуйте, Татьяна Георгиевна, честно говоря…

— Знаю, знаю, что хочешь сказать. Удивлена, что я звоню тебе.

— Да, это очень неожиданно, — решила я не лукавить.

Но спросить, что ей нужно, показалось невежливым, поэтому я просто молчала, уступая право вести разговор собеседнице.

— Скоро отчетный концерт, душечка. Почему я тебя не наблюдаю на занятиях?

Душечка?.. Отчетный концерт! Как собака Павлова, я среагировала на эти слова бешеным ускорением пульса и мысленным проигрыванием…

А проигрыванием чего? Я даже не знаю учебную программу!

— Э-э-э…

Способность говорить пропала, я на несколько секунд просто отключилась.

— Таисия, ты здесь? — сухо, а вовсе не обеспокоенно проговорила всё больше удивляющая меня женщина по ту сторону трубки.

Может быть, я сплю? Точно нет, никакое воображение не нарисовало бы подобный выверт судьбы. Это происходит на самом деле — мне звонит моя любимая бывшая преподавательница, которая поставила меня в черный список и отказывалась иметь хоть какое-то дело с опозоренной ученицей.

Теперь же она ни с того ни с сего беспокоится, что я отсутствую на занятиях в консерватории, к исключению из которой она приложила руку.

Не подумала защитить меня, не уговорила не забирать документы. А ведь могла бы, раз уж я так талантлива, как она всегда говорила.

Да что там. Она даже не поинтересовалась, что на самом деле произошло. Ее не волнует, что я в другой стране начала новую жизнь, она что-то там себе придумала и пытается сделать вид, что ничего не случилось, что я больше не персона нон грата.

— Я думала, что мне не рады в стенах консерватории, — ответила я, пытаясь, чтобы мой голос не звучал жалобно. Хотелось держаться хладнокровно и не позволять обидевшей меня женщине заприметить хоть крупицу слабости.

Она не должна чувствовать себя благодетельницей, протянувшей руку помощи несчастной, отвергнутой всеми ученице.

— Глупости! — фыркнула она с присущей ей интонацией превосходства надо всем миром. — Ничего не знаю. Возьми справку по болезни для деканата и возвращайся на учебу. Не выступишь на концерте, можешь забыть мое имя!

И отключилась, отсекая любые мои возражения. Не успев даже возмутиться, поспорить, что-то уточнить, я тупо смотрела на погаснувший экран мобильного.

Привычная угроза прямо-таки взбесила. Она оставила последнее слово за собой, не дала что-то спросить, намекнуть на то, что неплохо бы извиниться… Запыхтев от злости, я сжимала и разжимала ладонь, будто в руке был не телефон, а эспандер для тренировки мышц.

— Кто звонил? — спросила мама, но не успела я ответить, как в кухню ворвался Николай Дмитриевич, закрутив нас с мамой в подобии смерча.

Он пронесся по кухне, поцеловал нас в щеки, подхватил кусок еды там, кусок сям, открыл холодильник, достал припрятанную бутылку исконного русского успокоительного, налил стопку и залпом ее в себя опрокинул.

После чего занюхал куском итальянской чиабатты, возмущенно поморщился, как всегда делал, так как это не обычная русская буханка хлеба, и вгляделся в наши напряженные лица.

— Что за шум, а драки нет? — спросил явно без желания слышать ответ. Водка в обед и расхристанный внешний вид намекали, что у него свои проблемы. Темные с проседью волосы были взлохмачены, на лбу блестели бисеринки пота, старый заношенный спортивный костюм и тот вселял уверенность, что его хозяин пребывает во взвинченном состоянии.

— Коленька, — хотела было запричитать о больном сердце мама, но отчим уже переключился на разговор по телефону, который явно не доставлял ему удовольствия. Он размахивал руками и говорил на повышенных тонах.

— А-а-а, дом строишь… Понимаю, понимаю! Это дело важное. Хотя ради друга можно и отвлечься! Материалы сам хочешь все проверить? Ну да, ну да, ясно… Значит, доски и гвозди важнее юбилея друга… Так дела не делаются, я к тебе со всей душой, а ты… Хотел с женой со своей познакомить, с дочкой… Как знаешь, Евгений! Давай! Не хворай!

Отбросив телефон в сторону, Николай Дмитриевич так сильно хлопнул ладонью по столу, что продукты на нем подскочили, вот только никому не хотелось смеяться из-за хаотичных прыжков овощей.

— Ты чего лютуешь, Николаша? — миролюбиво спросила мама, видимо осознав себя единственным оплотом спокойствия в этом сумасшедшем пространстве. — Ты меня пугаешь. Что случилось?

— Да вот, знаешь, Люда, оказывается, друзья и не друзья вовсе. Не хотят на юбилей приезжать. У кого ремонт, у кого строительство, у кого крестник родился. Скоро расскажут, что у троюродной бабушки третьей жены брата нога подвернулась!

— Ну что поделать? Сейчас все занятые. Наверное, сложно всем вырваться за границу.

— Да ладно! Что здесь сложного? Приехать на выходные — разве я требую невозможного? Не хотят друга уважить, отмазки придумывают всякие. Добра не помнят. Ну что ж… — заговорил он решительно, от прежней печали не осталось и следа. Налил в свою любимую гигантскую кружку чаю и шумно отхлебнул. — Здесь два варианта. В одиночестве куковать тут или домой ехать. С размахом юбилей отметить.

— Как это с размахом? Ресторан заказать? — поинтересовалась мама, хмуря брови.

— Да какой ресторан? Осточертела мне эта итальянская кухня! Хочу щей наваристых с салом, с чесноком, со сметаной. Холодец с хреном… В общем, чтобы хорошо да по-русски. В баньке попариться, а потом в студеную купель. Эх! — залихватски присвистнул отчим, а мама недовольно покачала головой в ответ на его радужные планы.

— Николаша, ты что? Тебе нужно беречь себя. Как ты можешь со своим сердцем о таких перепадах температур даже думать? Да и водочка… — она многозначительно поморщилась.

— Ты меня, Людмила, глупостями не отвлекай. У меня сейчас много дел будет, нужно домой собираться, организовывать день рождения на даче. Хорошо, что я у Наташки ее отсудил. А то окопалась там со своим любовником. А я же этот дом сам построил, по бревнышку собирал, каждый гвоздь знаю, — покачал он головой, а потом мечтательно улыбнулся. — И баня застоялась без хозяина. Хочу там день рождения, и чтобы все близкие были рядом.

Все близкие… Я сглотнула, понимая, что мысли сами по себе побежали в неверном направлении. Совершенно неверном. Окружающая действительность пропала, а я начала размышлять, что было бы, приедь на праздник сын Николая Дмитриевича.

Что бы я ему сказала… Что бы сказал он… Но он не приедет. Отношения между отцом и сыном так и не наладились, а мне нельзя даже думать о Суворове. Это опасно.

— Правильно, завелся Николаша, а организовывать всё Люде… — ворчала мама.

— А что тебе делать? Тебе сложно пятую точку поднять, вещи собрать и из машины в самолет переместиться? — подмигнул он ей с улыбкой.

— Ну ты уж скажешь. Так и обидеться недолго, — надулась мама.

— А что здесь обидного? Таюш, — обратился он ко мне за поддержкой, вырывая из мира грез. — Я всегда правду говорю. Не работаешь, никаких обязательств нет, дома сидишь, чему я очень рад, — добавил поспешно, явно боясь, что запахнет жареным. — Почему вы тебе до России не прокатиться, мужу любимому не устроить праздник в честь юбилея, удивить всех нас чем-нибудь вкусненьким? Сделай мне такой подарок, душа моя, и я буду только счастлив…