Глава 20

Анне снится тот самый фабрикант, которого они с Раевским так долго шантажировали, что выжали досуха. Она видела того человека только несколько раз, мельком, и давно забыла его лицо. Но этой ночью у него множество лиц, и у каждого из них — синюшняя одутловатость висельника.

Она просыпается изможденной, будто постаревшей. Умывается холодной водой и спрашивает себя: а были ли у того фабриканта дети? Могут ли они прийти за ней?

Нельзя поддаваться чужим фантазиям, внушает она себе, вяло берясь за завтрак. В конце концов, к ней приставлены филеры — поди, не дадут в обиду.

— Сегодня я останусь у отца, — сообщает Анна домашним и мимолетно радуется тому, что хоть следующая ночь станет свободной от кошмаров. Она все еще плохо спит возле другого человека, часто просыпается и невольно прислушивается к чужому дыханию и шорохам незнакомого дома, но рядом с Архаровым хотя бы не так страшно, как внутри своей головы.

— Хорошо, Анечка, — рассеянно говорит Голубев, — это очень хорошо, что вы навещаете Владимира Петровича.

А вот Зина смотрит чересчур пристально, но только молча придвигает ей ежедневную кружку с теплым молоком.

Анна только теперь понимает, что хозяин их квартиры больше не приходит на службу раньше всех и не уходит с нее самым последним. Он не спешит спозаранку покинуть пустые комнаты, и неторопливо завтракает под их болтовню, а вечерами тоже всегда где-то рядом, вроде как сам по себе, но все равно вместе со своими постоялицами.

Она улыбается старому механику, тянется к газете, разворачивает ее и потрясенно вскрикивает.

Здесь два крупных изображения. На первом — мечтательная улыбка покойной актрисы Вересковой, а на второй — латунное сердце в пустой груди.

В глаза бросается заголовок: «Таинственная смерть примы «Декаданса».

Ноги у Анны слабеют, а руки дрожат. Она с ужасом смотрит на снимки и не может дышать.

— Виктор Степанович, — просит сбивчиво, — вы отправьте записку инженеру Мельникову, помните адрес? Скажите, что я сегодня приеду позже… Мне надо на службу.

— Так и я туда собираюсь, — напоминает он, — сразу после завтрака.

— Да, завтракайте, — Анна уже несется в прихожку, дергает с крючка свое пальто, забывает про платок.

Она ловит на улице пар-экипаж и даже не торгуется, хотя возница и задирает безбожно цену.

***

Больше всего Анна боится, что Архаров или Прохоров еще не успели приехать в контору, все же еще рановато. Может, надо было ехать на Захарьевский переулок? Да ведь разминуться могли.

Однако Прохорова она встречает уже на ступенях.

— Григорий Сергеевич, — она хватает его за рукава. — Газеты! Снимки!

— Видел, Анечка, видел, — торопливо и гневно отвечает он. — Я этого Левицкого за шкирку сюда притащу. Да вы не волнуйтесь, у нас к нему такой счет, что мы за все разом спросим.

Она отпускает его, смотрит всполошенно вслед, а потом бежит внутрь, наверх, к Архарову. Дверь в его кабинет открыта — значит, здесь уже, здесь!

Она влетает туда без стука:

— Александр Дмитриевич, это не я! Не мои снимки ушли писакам… Я даже вчера не успела их проявить, вы и сами знаете, — частит, тяжело дыша.

— Ступайте, Ксения Николаевна, — ровно говорит он, — мы позже договорим.

Только сейчас Анна видит Началову в каком-то очередном очаровательном наряде, сплошь кружева и воланы, и без сил падает на стул.

— Вы, кажется, взволнованы, — участливо говорит Началова.

Однако Архаров недвусмысленно распахивает перед ней дверь пошире.

— Может, Анне Владимировне чая прислать? — неторопливо выплывая в коридор, предлагает Началова.

— Благодарю вас, — крайне вежливо отзывается шеф, — но мой кабинет не место для чаепитий.

Он выпроваживает барышню и возвращается к Анне. Стоит перед ней, скрестив руки на груди — явно не добрый знак.

— Ты с ума сошла? — спрашивает резко. — Как тебе только в голову пришло возводить такой поклеп на саму себя, да еще и при посторонних?

— Но откуда-то же взялись эти снимки! — протестует она. — Фотоматон — не игрушка, его в кармане не принесешь! Нужно время, чтобы установить его, настроить… Только у меня была такая возможность! Но я правда ничего никому не отдавала, — и она всхлипывает, растеряв все связные мысли. Остается только страх — обвинения, отверженности, недоверия.

— Такая возможность была не только у тебя, — пытается воззвать к ее разуму Архаров. — Еще она была у убийцы.

— Что?..

Анна облизывает пересохшие губы и оживает. Да, все верно. Убийца подготовил такую красивую мизансцену не для того, чтобы она осталась незамеченной для публики. Озеров говорил о тщеславии…

— Бог мой, — шепчет она, — вот кто отправил снимки в газету… Прости, наверное, я кажусь тебе неврастеничкой.

— О, нет, — быстро отвечает Архаров, — у твоего страха достаточно причин. Неважно, успела ты проявить снимки или нет, ведь достаточно просто передать стеклянные пластины с негативами. Если Левицкий заявит, что ему их прислали, нам придется пересчитать пластины в твоем фотоматоне. И хорошо бы все они оказались на месте.

— Давай сделаем это немедленно, — вскакивает она на ноги, но он качает головой и усаживает ее обратно.

— Уйми свою безрассудность, Аня, — просит он. — Я не собираюсь проводить у тебя обыск и бросать тень на твою репутацию, если только смогу этого избежать. Просто оставайся здесь, под моим присмотром, мы дождемся Левицкого и послушаем, что он нам скажет.

Она слишком встревожена, чтобы сидеть на стуле безо всякого дела, но приходится подчиниться. Неподвижность кажется пыткой, и Анна ерзает и крутится, будто надеясь подстегнуть минуты.

— Ты завтракала? — снова вернувшись к своим бумагам, спрашивает Архаров. — Может, и правда попросить чая?

— У кого? — рассеянно спрашивает она. — Зина еще дома, рань-то какая. Не спится тебе, Саша?

— Сам не сплю и Григорию Сергеевичу не даю, — подтверждает он. — Давай подумаем вместе, Аня. Мы не знаем, как выглядит Ширмоха, не знаем, какое положение он занимает в обществе, даже не знаем, мужчина это или женщина. Прежде все его дела решались через Гаврилу-барина, коего наши жандармы доблестно застрелили… Единственное, что я предполагаю достаточно смело — что это человек старше сорока лет, очень обеспеченный, с безупречной репутацией. Однако он одиночка, без семьи и без хоть какой-то родословной, если только не вымышленной.

— И что вы с Прохоровым намерены делать?

— Ловить на живца, вероятно, — задумчиво тянет Архаров. — Тот же трюк, что и Сашей Басковым: если ты не можешь вычислить преступников, то сделай так, чтобы они нашли тебя сами.

— Каким же это образом? — Анне никак не удается отвлечься от своих переживаний, и она спрашивает без особого интереса.

— Да, это хороший вопрос, — морщится он. — Что же выманит Ширмоху из его норы? Скажем, мы над этим все еще размышляем.

Она все-таки не удерживается на стуле, срывается с него, расхаживает туда-сюда. А если все-таки пластины из ее фотоматона? Кто и когда передал их газетчикам?

— Аня, — Архаров наблюдает за ее метаниями с явным неодобрением, — ты понапрасну так терзаешь себя.

— Позволь мне спуститься вниз и самой все проверить… В конце концов, это моя работа, что такого…

Однако именно в этот момент раздается стук в дверь, а следом появляется Прохоров с неким низеньким и совершенно круглым господином, одетым франтом. Его жилет, в серебристую полоску, просто кричит о самодовольстве.

— Александр Дмитриевич, — оживленно восклицает франт, — ну наконец-то меня впустили в святая святых… Поделитесь своими суждениями по делу Вересковой? Какое одиозное убийство!

— Присаживайтесь, Аполлон Модестович, — сухо предлагает Архаров.

— Конечно-конечно, с удовольствием. Хоть меня, буквально, и подняли с постели…

Архаров иронично оглядывает писаку целиком — от тщательно уложенных волос до блестящих запонок, потом хмыкает:

— Спите при полном параде? Или уже с утра собрались на улицы, чтобы полюбоваться тем, как продаются газеты?

— Какая проницательность, — сладко улыбается Левицкий. — Недаром вы у меня в любимчиках среди всех полицейских города.

— И отчего ваша симпатия мне все время выходит боком? — усмехается Архаров. — Впрочем, вы знаете, ради чего я вас сюда пригласил. Откуда у вас снимки из спальни Вересковой?

Анна чувствует, как кровь отливает от лица, и слепо хватается за подоконник. Прохоров пересекает комнату и встает рядом с ней, дружелюбно подмигнув.

— Снимки из спальни Вересковой, — повторяет Левицкий с отвратительным сладострастием, — это вершина моей карьеры! Ни один журналист Петербурга не может похвалиться подобной удачей.

— И как же вы ухватили эту птицу счастья за хвост?

— Прибыл в особняк на Мойке по приглашению его хозяйки, — торжествует журналист. — Да-с, вот-с, так все и было! Блистательная Аглая Филипповна сама назначила нашу встречу на десять утра! И попросила взять с собой фотоматон, поскольку планировала большой материал о своей персоне.

От облегчения Анна приваливается к Прохоровскому плечу — такому знакомому. Как в тот день, когда они вдвоем сидели на заснеженном заднем дворе и не слышали друг друга после стрельбы.

— И вместо того, чтобы вызвать полицию, вы хладнокровно сделали снимки убитой и бестрепетно их опубликовали? — бесстрастно уточняет Архаров. — Признаться, я потрясен вашим цинизмом.

— Мы с вами похожи, Александр Дмитриевич. Оба ставим свою работу превыше всего.

Шеф принимает сие весьма сомнительное заявление, не моргнув глазом.

— Когда Аглая Филипповна пригласила вас к себе?

— Примерно две недели назад. Прислала записку со своей горничной.

— Вы были знакомы с ней прежде?

— Помилуйте, Александр Дмитриевич, — всплескивает руками журналист, — кто в этом городе не знает Левицкого? Покажите мне такого человека!

— Стало быть, вас не удивило ее приглашение?

Журналист колеблется, а потом неохотно признает:

— Как же не удивиться… Сама прима «Декаданса» вдруг снизошла… Все же лично мы не были друг другу представлены.

— Записка с приглашением сохранилась?

— Висит в рамочке в моем кабинете.

— Хорошо, передадите потом моим людям.

— Только с возвратом, с возвратом, — капризничает Левицкий. — Она мне дорога как память о своих свершениях!

Архаров, по мнению Анны, проявляет просто чудеса терпения и только кивает.

— Что же случилось вчера?

— Я пришел ровно к десяти, как и договаривались. Долго звонил и даже стучал, но мне никто не открыл. Однако дверь оказалась незапертой. Я вошел в особняк и никого не обнаружил на первом этаже.

— И тогда вы поднялись в спальню.

— И тогда я поднялся в спальню… Вы знаете, как было сложно пробраться по всем этим лилиям, чтобы не натоптать? Какая изощренная фантазия…

— Вы как будто восхищаетесь убийцей.

— Сенсации — вот что меня восхищает, — напыщенно возражает Левицкий. — Но я выполнил свой долг, выполнил! Отправил в полицию мальчишку с запиской.

— После того как сделали снимки.

— Ну разумеется, Александр Дмитриевич.

— Когда вы поднялись в спальню, — вмешивается Анна, — мелодия в механическом сердце играла?

— Да, да, — энергично подтверждает Левицкий. — Та навязчивая песенка… ну ее этим летом повсюду исполняли… — он щелкает пальцами, вспоминая ритм. — «Звездные ночи, волны любви»… Или что-то такое.

— Вы не вынимали сердце и не заводили его заново?

— Да вы что!.. — Левицкий округляет глаза, и тут же хитро прищуривается. — Неужели та самая легендарная Анна Аристова? Рад знакомству, очень рад! Я ведь всю вашу биографию едва не наизусть выучил…

— Да неужели? — холодеет она.

Архаров несколько минут смотрит на него безо всякого выражения. Потом небрежно спрашивает:

— Григорий Сергеевич, кажется, вы намеревались встретить нашего гостя со всеми почестями, на которые только способен отдел СТО?

— Как без почестей, Александр Дмитриевич, — насмешливо откликается Прохоров.

— Тогда забирайте. Пусть посидит в камере до выяснения всех обстоятельств.

— Как в камеру? — противно визжит Левицкий, и этот высокий, крайне неприятный звук выводит Анну из оцепенения.

Пусть посидит, мстительно радуется она, за то, что устроил ей такое тяжелое утро.

***

Успокоиться никак не выходит. Анна спускается вниз, удивляясь тому, что суббота в конторе такая же бурливая, как и остальные дни. Ей отчего-то думалось, что пока она у инженера Мельникова, жизнь здесь замирает. Но нет, дежурный Сема на своем посту, и снуют туда-сюда жандармы, и Бардасов забирает Петю на какое-то преступление, и в комнате посетителей кто-то крикливо жалуется на то, что купил неисправный автоматон.

Излюбленное убежище — красная лаборатория — как и прежде становится настоящим островком тишины. Анна понимает, что не в состоянии ехать к Мельникову, не сегодня. Ей надо закончить со снимками, чтобы окончательно пережить все потрясения.

Она проявляет их, снова любуясь мрачной красотой Вересковой, а мысли бродят по стылому кругу. Наверное, она никогда не перестанет ждать обвинений в свой адрес. Неужели когда-то было иначе? Неужели когда-то она высоко держала голову и не боялась новых ударов?

Медленно проступают очертания лилий на бумаге, Анна смотрит на них и думает о том, что — все же, все же! — ни за что на свете не желала бы снова оказаться двадцатилетней. Той девочки, которая теряла себя от любви, больше нет.

И никогда, дай бог, не будет.

***

Медников чаевничает с Голубевым и Началовой, когда она выходит из своей каморки.

— Ну наконец-то, Анна Владимировна, — радуется он. — Как удачно, что сегодня вы пришли в контору. Я уж думал ехать за вами к инженеру Мельникову, чтобы забрать вас с собой.

— Собираетесь к братьям Беловым? — догадывается она.

— И вы нужны мне рядом.

— Конечно, нужна, — уныло ворчит Анна. У нее совершенно не осталось сил куда-то нестись и разговаривать с незнакомыми людьми. Сдерживая желание снова запереться в красной каморке, она пытается взять себя в руки. Медников так увлечен, она ни за что не станет сбивать его запал.

— Но прежде выпейте чашку чая, — вмешивается Началова.

Анна замирает, растерянно глядя на машинистку. Кажется, она уже видела сегодня эти кружева и слышала это предложение.

Ах да, в кабинете Архарова.

— А вы рано приходите на службу, Ксения Николаевна, — запоздало удивляется Анна, принимая у Голубева чашку.

— Все ради Александра Дмитриевича, — с улыбкой отвечает Началова. — Коли ему так уж хочется поймать Ширмоху, значит мне стоит найти в архивах хоть какие-то зацепки. А вам лучше, Анна Владимировна? Утром на вас лица не было.

— Взволновалась, увидев снимки в газетах, — поясняет Голубев. — Экий подлец этот Левицкий. Подлец и проныра.

— Анна Владимировна, неужели вы всегда в минуты волнения бежите прямиком к Александру Дмитриевичу? — с прежней улыбкой спрашивает Началова.

Этот вопрос застает ее врасплох, потому что ответ на него таится в самых странных поступках: от укуса до сорванных пуговиц. Там, где размываются границы разумного и остается только необузданность, — там ее ждет Архаров. С неизменно открытыми настежь дверями.

— Так ведь и я сразу к Александру Дмитриевичу, — невинно сообщает Медников, — правда, опоздал на Левицкого, поздновато мне Сема про газеты сообщил. Все никак не привыкну, что в Петербурге день начинается со свежей прессы… А теперь Григорий Сергеевич заперся с этим писакой в допросной, поди доберись!

— Не переживайте, Юрий Анатольевич, этот франт вам пока не по плечу, — искренне сочувствует ему Анна. — Дайте себе время освоиться, а Прохорову — отвести душу.

— У каждого из нас свой зуб на Левицкого, — вздыхает Голубев. — Он ведь, считайте, с самого дня основания отдела вокруг крутится и не упускает случая цапнуть посильнее. Бардасову в прошлый раз досталось за кредитные автоматоны! А уж сколько помоев на меня вылили, когда Ваську арестовали… Я бы этого писаку голыми руками придушил! — с неожиданным гневом заключает он.

— Как вы можете так рассуждать, — ахает Началова, — поди Левицкому тоже на кусок хлеба заработать надобно…

— А вот погодите, голубушка, покуда он и до вас доберется, — огрызается Голубев с язвительностью, о которой Анна и забыла уже.

— Ну я постараюсь никому не давать повода для критики, — пожимает плечами та. — Это ведь не так уж и сложно, если ты исполнительная машинистка.

Голубев горбится и молча уходит к своему верстаку, но даже его спина выглядит обиженной.