Эпизод 1.11 "Не упустить свой шанс"

Работать надо прекращать тогда, когда заработано достаточно. Или когда ты становишься похожим на взмыленную лошадь.

— Пойдем на пляж?

Поставила я в конце вопросительный знак или забыла? Наверное, все же фраза прозвучала приказом, которому Паясо мигом подчинился. Тогда я собрала из шапки деньги и, не обращая внимания на глупые мальчишеские протесты, ссыпала все в карман рюкзака. Молния крепкая, выдержит. А я научилась временно глохнуть при первом признаке надвигающейся бури. А когда с тобой говорят на иностранном языке, отключить понималку вообще не составляет никакого труда. Так что мальчик может ворчать, сколь его душе угодно — мне плевать.

— Там есть ваша часть, — нудил клоун, наступая мне на пятки.

Да хоть половина — мне плевать. Неужели непонятно? Я жертвую свою часть в фонд голодающим студентам.

— Ты есть хочешь?

От моего вопроса его не на шутку перекосило. Господи, у них у всех одинаковая возрастная мимика, что ли? Не хочет со мной есть, не надо.

— Хорошо, — проговорила я уклончиво. — После купания поедим.

А там, после купания, можно и отпустить его на все четыре стороны, а пока лучше держать под боком в качестве сторожевого пса. Ценности оставить негде…

Мы наконец-то свернули с асфальтированной дороги, ведущей идущих по ней мимо домов, на припляжную парковку. И я сразу пожалела, что оставила себя без машины. Парковку от пляжа отделяло всего несколько скамеек без всякого намека на наличие где-нибудь поблизости раздевалок. Я, конечно, в юбке, но ведь это очередное «ёлы-палы» в моем отпуске. Надо было взять из хостела полотенце…

— Вам нужно переодеться в купальник, сеньора?

По моей влажной под грудью и полупрозрачной на сосках майке можно было самому легко догадаться, что надо! Без всяких там киваний с моей стороны.

— Я воспользуюсь вот теми двумя машинами, — махнула я рукой в дальний, самый темный, угол крытой парковки, чтобы Паясо не предложил мне свою, еще непонятно какую, помощь.

И даже пробежалась с рюкзаком, чтобы парень не вздумал следовать за мной. В чем вообще проблема: мы на физ-ре еще не так переодевались! Сунул руки под юбку и все дела. Так что я довольно быстро вышла на свет божий уже только в купальнике, сунув одежду в рюкзак.

На пляже почти никого — так что не спрячешь глаза за разглядыванием людей, чтобы не встречаться с оценивающим взглядом Паясо. Или это только мне он казался оценивающим, а парнишка всего-навсего считал делом чести смотреть на женщину, с которой идешь по пляжу.

Будем расценивать беззастенчивый карий взгляд именно так. Паясо, кстати, и переодеваться не понадобилось. Только скинуть футболку и парик — шорты по колено оказались плавательными. Все продумал заранее — не то что я! Но пляж к плаванью не располагал… Не в плане воды, а в плане сохранности ценностей, и парень согласился с моим решением купаться по очереди. И я была несказанно этому рада. Устраивать совместные заплывы не входило в мои планы. По-хорошему, следовало опустить на глаза очки и притвориться незнакомыми людьми. Играть роль его великовозрастной подруги я не собиралась. Я уже сыграла ее для собственного сына.

По дороге к знаменитым утесам Мохер мы завернули к Однодюймовому пляжу… Возможно, русские переводчики и подобрали данному месту иное название, но для меня он останется Инч-бич, как и все другие английские названия, без перевода. Такое название пляж получил из-за низкого уровня воды у самого берега. Впрочем, Атлантика не прогревается даже на один дюйм, и поэтому сын решил взять меня на слабо.

— Мам, ты потом будешь жалеть! — тащил он упирающуюся меня к воде. — Такой шанс даётся раз в жизни. Когда ты еще сюда приедешь? Может, никогда.

На нас были ветровки, надувавшиеся, как паруса. Мой купальник лежал в чемодане, а чемодан в припаркованной рядом машине — после Голуэя, Миша собирался отвезти меня в Дублин и посадить на самолёт. Дубак! Волосы рвет ветром. А он купаться…

— Мама, ну мы же русские!

Какого черта?! Я в проруби никогда не купалась. Только валялась в снегу после обжигающей джакузи! Но Миша вытащил мой купальник и подтолкнул к туалету-раздевалке, из которого я вышла с голыми ногами, покрытыми гусиной кожей, закутав голую грудь в ветровку. У кромки воды одежду пришлось прижать камнем — иначе куртку точно бы унесло ветром. Скрутив волосы узлом на затылке, я, стиснув зубы, чтобы те не клацали, вошла вслед за сыном в воду. Да, когда ему очень хотелось плавать, он и голым, даже в двенадцать лет, лез в Финский залив, а сейчас черные семейники его уж точно не смущали, ну никак. Конечно, ведь рядом с ним была такая женщина… Которая выскочила из воды, как только замочила грудь.

— Я хочу с тобой селфи…

Миша с прежним упорством тянул меня в воду, но я хватала его ледяные мокрые пальцы и отталкивала от себя, грозясь выбить из рук несчастный айфон. Пока… Пока зрители, наблюдавшие за нашим купанием, не предложили нас сфотографировать. Пришлось прижаться к сыну и сделать вид, что я на него не злюсь. Наверное, я прижалась к нему даже слишком, потому что фотографировавшая нас девушка, заявила, что мы очень красивая пара.

В этот момент мои зубы перестали стучать, потому что я открыла рот и замерла.

— Лучше быть моей девушкой, чем папиной дочкой, верно? — хохотал сын, отсылая отцу фотографию.

Славиной дочкой меня в лицо никто не называл. Кроме него самого. И то сделано это было ради спасения его водительского удостоверения. Мне все еще было шестнадцать. Ну, может, с половиной. И у меня в союзниках была Алла, с которой мы, типа, продолжали ходить на парикмахерские курсы, но теперь уже по субботам. Алла действительно училась стричь, а я в это время ездила с дядей Славой за город погонять по безлюдным дорогам. И так километр за километром вернулась к тыканью в его адрес.

— Ты должен научить меня ездить на механике! — возмущалась я, легко освоив полуавтоматическую коробку передач. — Как я буду сдавать?!

По губам моего тайного инструктора по вождению скользнула уничижительная улыбка.

— Сначала просто научись водить, а права я тебе подарю на восемнадцатилетие.

— А что ты подаришь мне в этом году? — спросила я раньше, чем успела подумать, что это форменная наглость.

Я, возможно, и не покраснела бы так сильно, если бы дядя Слава, вальяжно откинувшись на подголовник, не спросил:

— А что бы ты хотела, чтобы я тебе подарил?

Я не нашлась что ответить ни через секунду, ни через, кажется, целую минуту. И не потому, что выбирала подарок, а потому что мне ничего не было нужно. У меня, кажется, было все: и новейший музыкальный центр, и плеер с компакт-дисками и… Да все было!

— Я подарю тебе платье, — произнес он медленно, не меняя позы. — Платье принцессы.

— Зачем? — искренне удивилась я будущему подарку.

Теперь дядя Слава подтянул себя в пассажирском кресле в нормальную позу.

— А чтобы ты наконец поняла, что ты женщина, — сказал он довольно резко. — И сняла эти дурацкие джинсы. И идиотские футболки. Ты бы с мамой хоть раз в магазин сходила. Она же у тебя нормально одевается. В кого ж ты такая?

Это уже проходило на конкретный наезд. Как тогда в отцовской офисе. И мне снова некуда было деваться.

— Это модно. Вы просто ничего не понимаете!

У меня снова язык не повернулся сказать ему «ты», потому что дядя Слава исчез, а с Вячеславом Юрьевичем говорить мне не хотелось совершенно.

— Это ужасно, Яна. Так же ужасно, как и твое вождение.

Вот тут бы выскочить из машины и шарахнуть дверью. Но у меня в кармане нет даже рубля! А сумка в багажнике.

— Ну давай, разревись мне здесь еще!

Это он загнул. Плакать при нем? Не дождется, козел!

— Давай, заводи машину и постарайся держать ряд. Давай! Тебе домой пора. И пока ты не перестанешь шарахаться от машин, я не смогу сказать Володе, что посадил тебя за руль.

Скорее, матери. Отец только бы рукой махнул — типа, машину не жалко! Мне тоже не было в тот момент жалко его несчастный бумер. Дорога пустая, и я без всякой жалости вдавила в пол педаль газа. Пусть только посмеет сказать, что я боюсь скорости. Об этом он заявил мне по дороге сюда.

— Съезжай на обочину!

Я не сразу заметила вынырнувший из кустов милицейский жигуль. А потом забыла, какая педаль какая, и Вячеслав Юрьевич крутанул за меня руль. Колеса подняли столб пыли. И я была такая же серая сейчас, как и наша черная машина. Глаза теперь явно блестели слезами.

— Рот не открывай, поняла?

Ну, а чего тут непонятного… Непонятно, как нас все эти два месяца ни разу не остановили. Наверное, только после майских праздников гаишники вернулись в кусты. Обычное приветствие, горькое слово «нарушаем» и требование показать права, которых не было.

— Она только учится, — проговорил тихо Вячеслав Юрьевич.

Где буква «У» и прочая фигня, которая, ежу понятно, являлась прелюдией к «дай денег». Парень в фуражке, впрочем, оказался по-дурацки настырным: взял у хозяина машины документы, крутил их в руках и на фразу владельца бумера «это моя дочь» потребовал от меня паспорт. Дурак… Я ведь реально могла быть Березову дочерью. Да и выглядел он на сорок, хотя было ему всего тридцать восемь. А я? На мне нет зеленой туши, лосин с лайкрой, кружевной юбочки и даже юбочки из плюша. Только мокрые подмышки и в душе проклятия пасте Теймурова. Да, до Рексоны оставалось еще целых два года!

Не знаю, во сколько тогда встал Вячеславу Юрьевичу тот урок, но я футболку выкинула. И вообще заявила, что больше не хочу водить. Вот исполнится восемнадцать, пойду в автошколу!

— Дура ты, Яна! Хочешь, чтобы я тебе врал, что у тебя все хорошо получается? Нет, не получается. Но обязательно получится. Если ты втянешь сопли и прекратишь вести себя как… — он на секунду замолчал. — Нет, в тринадцать ты была взрослее…

Серьезно, что ли? Или быстрее выучивала уроки? Я давно аккуратно стригла ногти, хотя и ленилась следить за лаком. Наверное, только один раз, перед маминым днем рождения, сходила с ней в салон сделать французский маникюр. И тогда в ресторане я была в платье. Пусть Вячеслав Юрьевич не врет, что я хожу только в брюках. Он, конечно, не танцевал со мной, чтобы не злить маму, но платья не мог не заметить. Мужчина всегда смотрит на то, во что одета женщина. Особенно когда она раздета.

Паясо не сводил с меня взгляда, пока шел, тряся мокрой головой, от кромки воды до сухого песка, где я сидела на юбке все еще сухая. Смотрел так внимательно, что я опустила глаза к груди, испугавшись, что что-то не так с лифчиком. Все было так — и с купальником, и с моим телом, и с Паясо. Конечно, он смотрел на меня. Было бы довольно странно и некрасиво, если бы он рассматривал на пляже девушек. Этим он займется, когда я уйду на заплыв. Я пустила его в море первым, чтобы он избавился наконец от грима.

— Вода шикарная, — сказал он, остановившись в шаге от меня, чтобы не замочить мне ноги стекающей с длинных шорт водой.

Кто бы сомневался! По такой погоде. И я ушла в море. Подальше от его оценивающего взгляда и от своего. Я тоже разглядывала своего случайного знакомого. Тело худое, гибкое, не накаченное, но довольно пропорциональное во всех местах. Впрочем, разве я смотрю? Я просто ловлю его взгляд. А вот Паясо, наверное, мысленно рисует выходящую из морской пены Афродиту. Он же художник. А художники не мужчины. Художники в первую очередь творцы.

— Сеньора, вы знаете, кто такой Осмар?

Я осталась стоять. Сесть мокрой на юбку — лишить себя одежды.

— Не знаю.

— А хотите узнать?

Узнать или познакомиться? Я что-то потеряла смысл фразы за коварной улыбкой клоуна.

— Это местная звезда. Он выступает сегодня в клубе тут недалеко. Учитывая, что вечером нам абсолютно нечем заняться, можем сходить послушать.

Это вопрос? Или констатация факта? И откуда взялось это «мы»? Мы делим комнату, но не вечер.

— И потанцевать.

И тем более — танец.

— У него музыка из вашей юности.

Ну раз я такая древняя, то чего тащиться со мной в клуб, мальчик?!

— Вы когда в последний раз были в клубе?

Я молчала. И парню ничего не оставалось, как продолжать сыпать вопросами. Когда? Когда я была младше тебя. Один единственный раз. Но подробностей лучше тебе не знать. А мне лучше не вспоминать. Надеюсь, Слава благополучно все забыл.

— Давно. Можно и сходить…

Да, что там Мишаня говорил про единственный шанс? Потом пожалею, если не узнаю, кто такой Осмар.

— Если вы любите Фредди Меркьюри, он вам понравится, — говорил уже Паясо, выковыривая из пиццы креветок. Без пиццы они были вкуснее, что ли?

Мы зашли поесть в ближайший ресторанчик, вернее просто уселись за столик на улице, потому что решили не переодеваться до душа и были до трусов мокрые.

— Он тоже импозантен в одежде и гриме. И… Но вам же это не важно…

— Не важно, — догадалась я, что парень намекает на ориентацию певца. — Ты его поклонник?

— Я о нем ничего не знал, — улыбнулся Паясо. — Пока не открыл страницу клуба. Говорят, знаменитость. Проверим. Тем более, он поет в основном на английском.

— А билеты?

— Разберемся на месте. Проблем не будет.

Какая уверенность! Юношеский максимализм. Аж завидно!

P.S. Дорогие читатели, не читайте молча. Для автора очень важно услышать от читателей хоть какой-то отклик. Заранее спасибо!