Эпизод 3.4 "Моя головная боль"

Рабочие уехали, и тут же приехали дорогие гости. Уже в сумерках — целый день в пути, но улыбаются. Особенно Эйлин. Улыбка будто приклеилась. Бедная девочка! Я обняла ее и подольше задержала на спине руку, даже чуть похлопала по лопаткам: пусть Эйлин поймет, что ей рады. Березов тоже обнял девушку, но как-то небрежно. Видимо, его малость разозлили быстрые объятия сына, которым сам Мишка явно не придал особого значения. Или вообще никакого!

Мы вчетвером вышли к дороге для встречи наших ирландцев. И вот уже минут пять все топтались на гравии. У меня аж уши заболели от скрипта камней, и я предложила пройти наконец в дом.

— Мам, там пакет к бараниной и овощами, — остановил меня Мишка и направился к багажнику взятого в прокат Фольксвагена.

— Зачем?

Они еще в супермаркет по дороге заезжали, ненормальные!

— Эйлин хочет приготовить баранье рагу. Мы не знали, что у вас есть, а чего нет… Поэтому купили все.

— А это зачем?

Я смотрела на спину Эйлин: на одном плече рюкзак, на другом — футляр от скрипки.

— Эйлин хочет вам поиграть.

Отлично! Накормят, развлекут, в баньке попарят. Надеюсь, Березов организует сауну, а сейчас пришлось толкнуть его в бок, чтобы разгрузил девушку — нельзя же настолько впадать в ступор. Эйлин сразу же рассыпалась в благодарностях и попросила быть поосторожнее с инструментом. Я перевела ее просьбу. Хмурый хозяин кивнул. Бабушку тоже пришлось хватать за руку:

— Да подожди ты с едой! Им в душ надо с дороги и осмотреться. Поверь, твоего внука хорошо кормят. На убой!

А потом повернулась к сыну:

— Ты сам все покажешь Эйлин?

Он кивнул и сказал, что они хотят немного размять ноги. Собака, продолжавшая лаять, несмотря на шиканье хозяина, ринулась было на веранду, но потом вернулась в дом и, замерев подле двери, продолжала время от времени потявкивать из-за угла. Я стояла с ней рядом не из любопытства — просто здесь было легче дышать. И не потому что досюда не доходил запах печеной рыбы, а потому что рядом не было искрящихся тел, а собственное электричество я сбросила собаке, гладя ее от ушей до хвоста. Чего все так нервничают?

Миша чуть ли не полчаса показывал Эйлин катер. Видно, что девчонка устала, а так можно было б предложить ребятам прокатиться по ночному озеру. Ладно, уже завтра с утра поедем купаться.

— Мам, Эйлин плавать не умеет, — ответил Мишка на мое предложение.

Не умеет — не проблема.

— Тогда просто погоняем или порыбачим…

— Хорошо, мама.

«Хорошо, мама!» — когда-то я мечтала услышать это из его уст, а слышала лишь — хорошо, хорошо, отстань!

— Дуйте уже в душ, а то бабушка нервничает, что вы некормленые, — улыбнулась я.

Когда наверху наконец-то потекла вода, я решила разбавить тишину хоть какой-то шуткой, пусть самой дурной, но не успела и рта раскрыть, как услышала сверху:

— Мам, можешь подняться?

Березов бросил на меня испепеляющий взгляд, но я молча повернулась к нему спиной и стала медленно подниматься по лестнице. Не нарочно, а у меня вдруг ужасно заболели ноги — точно марафон пробежала.

— Мам, можно нам в разных комнатах постелить?

Я в удивлении раскрыла рот, и сын понял мой немой вопрос.

— Эйлин стесняется.

— Без проблем, — пришла я немного в себя и толкнула дверь оккупированной Славкой комнаты. — Пусть она у тебя спит, а ты тут. У меня нет свежестиранного белья, только из шкафа. Помоги мне снять старое. Папа приболел, так что спал отдельно.

Я вышла в холл к кладовке и вернулась с простынями.

— Мам, куда?

Что за вопрос: еще год назад без размышления швырнул бы всю гору белья на пол.

Я бросила чистое на матрас и забрала у сына грязное.

— Давай дальше сам.

И спустилась с охапкой вниз, в прачечную.

— Мы, кажется, договорились? — Березов сначала правда закрыл дверь и только потом возмутился.

— Мы ни о чем не договаривались с тобой — это раз, во-вторых, после свадьбы спят вместе, а до — нет. Эйлин в нашем доме хочет отдельную комнату.

Пауза. Я научилась за двадцать пять лет читать Березова по глазам, но сейчас бегущая строка бежала слишком быстро.

— У них все в порядке?

— За что купила, за то и продаю. Хочешь узнать подробности, иди спроси. Я лезть не буду. Кстати, пижаму возьми новую. Эту я в стирку бросила. Вернее, твой сын.

Березов продолжал заслонять собой дверь. Худой-худой, а не объедешь.

— Что еще?

Он молчал.

— Дай пройти.

Дал. Без разговоров. Даже дверь придержал. Джентльмен фигов!

Эйлин явно привыкла дома экономить горячую воду. Помылись они чуть ли не за десять минут оба. Фена, наверное, не нашли, потому что оба уселись за стол с мокрыми волосами. Эйлин закрутила свою рыжую волнистую копну наверх, и я пошла закрыть дверь на веранду, чтобы не сквозило. Вечерами стало уже промозгло.

Говорили мало — но что могли, то переводили. В основном, конечно, переводил Миша. Он опускал только половину слов Эйлин, а предоставь мне право голоса, я бы уложила всю ее речь в одно слово — трындит. Ни о чем. И благодарит за все. Сейчас дело до воздуха, наверное, дойдет. Хотя к нему мы не имели никакого отношения — он финский.

Мы тоже поблагодарили их, когда Миша вручил нам подарки. Он хотел сделать это еще до ужина, но бабушка уже не могла больше ждать. И надела бы подаренную шерстяную кофту не на себя, а внуку на голову. Мне досталось бордовое пончо с шарфиком. Самое то для холодных семейных отношений. Деду внук привез серую кепку — в ней только на лавке в домино играть с пенсионерами, но я промолчала: ирландцы от мала до велика так ходят, традиции нарушать не любят. Папу Мишка пожалел — купил шарфик в клеточку и черную шляпу. Первую в его жизни.

— К маминому панчо подходит, — выдал Миша, малость краснея под благодарственным взглядом родителя. — Классно будете вместе смотреться… Ну вы и так классно смотритесь…

— Давайте я вам поиграю!

Ну что за девочка, ну что за умница! Без перевода все поняла! Склонила головку к скрипке и повела смычком веселые мелодии.

— Пап, сейчас покажу, чему мы маму научили!

Миша, я тебя убью! Но сын, похоже, разучился читать по материнским глазам. Он, игнорируя мои протесты, вытащил меня на середину пустой гостиной, заставляя отбивать чечетку. У меня и так, кажется, все вены на ногах лопнули от напряжения — сейчас еще и синяками растекутся!

— Нам англичане запрещали танцевать, — затараторила Эйлин, пряча наконец свой фидл в футляр. Переводил Миша, я не могла отдышаться и держала руку у сердца, которое билось отнюдь не ровно. — Но мы собирались в хлеву или конюшне. Там же денники по пояс: вот и можно было лишь ногами незаметно стучать, чтобы английские патрули не разогнали отдыхающих.

— Мам, Эйлин про девятнадцатый век говорит, — дополнила я Мишин перевод.

— Кто-нибудь пойдет со мной гулять? Ну, кроме тебя, — это Березов сказал подбежавшей к нему Стелле, охранявшей до этого молодых незнакомцев.

— Пап, мы сами погуляем…

Березов сжал губы: ну что за дурак! Не с ним не хотят идти, а Миша хочет дать передохнуть своей Эйлин. Сейчас уйдут, все ему объясню. Но, увы, собака с ребятами не пошла — разлаялась на крыльце, уперлась лапами и ни в какую.

— Мы с папой идем с вами! — и тихо: — Слава, пошли… Надень шляпу, а я пончо!

Без шуток, мне было холодно. Меня колотило и внутри, и снаружи.

— Ды будь ты мужиком уже! — толкнула я его к двери и обернулась к маме, пожелавшей сообщить мне, что они с папой лягут спать.

Да скатертью дорожка в страну дураков! Мне одного дурака сейчас достаточно.

Березов взял поводок и то и дело отходил от меня, якобы дать псине понюхать кусты. Я плюнула и в итоге взяла под руку сына. Эйлин тут же вернулась к своим баранам — какой у вас замечательный дом, какая была вкусная еда, какая классная природа. Девочка, уймись!

— Мы завтра покажем тебе настоящую природу, — сообщила я по-английски и спросила, есть ли у нее купальник.

— Мам, я же сказал, что она не умеет плавать.

— На катере тоже брызги!

Предложить свой я не могла — не из-за гигиены даже, а потому что он на дородную ирландку бы не влез!

— Давайте купим. У нас надувной матрас есть. Днем еще тепло, можно купаться. Ладно, ваше дело. Но можно и без купальника. В шортах я имела в виду…

Отдельная комната. Ну хрен с вами, молодежь! У нас тоже месяц воздержания! Что стар, что млад, короче. Рыжие и серые тараканы имеют одни и те же повадки.

Я стала составлять план культурной программы, упомянула и замок, и музей механических музыкальных инструментов и церковный музей. Миша молча кивал. Эйлин говорила, что это будет очень интересно. Другими словами, всем хотелось разбежаться по комнатам, закрыть двери и выдохнуть. Впрочем, первый вечер прошел без особых потерь.

Кухня сияла чистотой — мама все прибрала перед сном. Понятное дело, что никто не спал, но дверь, ведущая из гостиной в гостевую спальню, была плотно затворена. И все же я предложила гостям еще чаю. С учетом, что они привезли ирландский вместе с мёдом, настоянном на виски. Выпивку, кстати, не привезли и даже отказались за столом попробовать финской укропной водки. Еще успеется.

Отправив всех наверх, я налила себе виски и уселась за пустой стол. Дам Березову уснуть и только потом лягу в супружескую кровать. Но он меня явно не дождался. Услышав на лестнице шаги, я выпрямилась и повернула голову на шум. Миша!

— А тебе что не спится?

— Мам, что это ты одна пьешь?

— Так никто не хочет. А у меня голова болит.

— Так лучше по улице погулять.

— А виски?

Я подняла недопитый стакан, и Миша, точно так же как Паясо, вырвал его. Только не отставил в сторону, а влил в себя.

— Пошли?

Я накинула кофту, тоже ирландскую, но которую привезла с острова сама, и пошла за сыном на веранду.

— Пойдем к озеру.

Темновато. Фонари только у дома, но луна почти полная. У воды светлее. Но на всякий случай, чтобы не оступиться, я крепко держала сына под руку. Глупости, мне просто хотелось к нему прижиматься. Пусть между нами было два толстых свитера, все равно это не два моря!

— Мам… Можно задать тебе личный вопрос? — сказал сын, когда мы минуты три молча простояли на пристани, глядя на бегущую по озерной глади лунную дорожку.

Я кивнула.

— Почему ты вышла замуж за папу?

Я подняла глаза: передо мной стоял лось — высокий, широкоплечий, как и его отец в молодости. Такой, каким я видела Славку лишь на чернобелых любительских фотографиях, снятых, должно быть, на «Зенит» или «Смену» в те годы, когда я еще даже не родилась…

Ну и вопрос! Неужели мне нужно отвечать на него и тебе? «Мне было восемнадцать, и я была влюблена…» Улыбка и конец разговора. Именно так я отвечаю бестактным людям на вопрос про нашу с мужем разницу в возрасте. Разницу в двадцать с лишним лет. Мне было, по правде, всего семнадцать, но тогда бестактные люди качают головой — по залету, значит…

— Что за вопрос…

Я не жду подвоха. О чем может спросить меня мой красавец? Красный от одного глотка виски.

— Я просто в него влюбилась.

Миша смотрел на меня, не моргая. И вдруг спросил:

— А ты изменяла когда-нибудь папе?

Меня пробила дрожь. Пробралась через крепкое узелковое переплетение шерстяных нитей. Не побежала вниз по позвоночнику, а поднялась к горлу и обвила ледяным железным кольцом, не позволяя даже вздохнуть. Не то что сказать слово лжи…

Я не лгала сыну даже по пустякам. Даже в глубоком детстве. Даже когда Миша просил стотысячную машинку, я не говорила, что забыла дома кошелек. Но сейчас я собиралась солгать ему в самом важном.

Ложь во спасение. Спасение веры в маму… Правда растопчет меня в глазах сына. Нет, даже не меня… Это было бы не так страшно. А веру в незыблемость семейных уз. Он подумает, что предавать легко. Если я скажу это с улыбкой. А если заплачу, он станет мучиться, ища оправдания моему поступку…

— Нет, я не изменяла твоему отцу.

Я вдруг не смогла сказать «папе».

— А он тебе?

— Спроси его! — почти выкрикнула я. — Что вообще за вопросы у вас, Михаил Вячеславович?!

Сын спустился вниз не просто так. Он видел, что я не поднялась наверх. Он вытащил меня к озеру, заботясь не о моей больной голове, а о своем любопытстве! Мою голову свежий воздух не вылечит. Она раскалывается от вас, мужиков! Миша, что ли, почувствовал отчужденность отца? Почувствовал? И решил, что причина может быть только одна, да? На другое мужской мозг, похоже, не способен ни в каком возрасте!

Я смотрела Мише в лицо — мое явно при этом перекосило. Пусть думает, что от головной боли… Да, от нее, от нее!

— Просто, мам, там на корабле, ну капитан, ну этот канадец, он так на тебя смотрел… На тебя вообще все смотрят, даже мои друзья. А папа, ну он… Он уже старик…

— И что? Что ты от меня хочешь?

Я уже, кажется, смотрела на сына с ненавистью. Что сейчас происходит в его голове? Или папа ему что-то сказал… Из того, что не сказал мне?

— Я хочу узнать…

Нервы внутри аж зазвенели от натяжения.

— … можно ли всю жизнь оставаться верным одному человеку?

Вопрос философский, да? Ты же не обо мне спрашиваешь, да, Миша?

— Зависит от человека. К чему такие вопросы? Вы с Эйлин поругались? У тебя другая? Миша, ты можешь нормально со мной говорить, если уж решил поговорить?

Он отвернулся, закусил губу и даже пожевал ее немного. И я сказала по-английски: давай, выплюни уже это из себя. Иногда в родном языке не найти то, что нужно в данный момент. Помогают другие.

— Мам, мне надо жениться на Эйлин.

— Что?!

Мое сердце коснулось скользкого настила пристани с громким шлепком. Могла бы сама догадаться! Они не пили за столом, да и Эйлин ходит со своими веснушками белая, как привидение…

— Ты что, дурак? — Я сейчас готова была ему врезать. — Ты зачем потащил ее в Финку беременную?

— Да нет, мама! — Мишкин голос тоже сорвался. — Она не беременна. Просто… Просто это грех, понимаешь… Ну, мне отец Роуз на исповеди сказал, что… Мам, ну мы не можем вот так просто жить вместе.

О, Господи! Вот действительно все не Слава Богу!

— И что? — Что он ко мне прицепился с этими изменами?!

— Ничего, мама… Я просто боюсь. Это же клятва перед Богом. А вдруг я… Ну, вдруг мне потом понравится другая… Мам, не подумай, я люблю Эйлин, очень… Она замечательная. Я… Не знаю, если это важно, я был у нее первым… Думаешь, все будет хорошо?

Сын смотрел на меня с надеждой. Непонятно какой! Что за надежду я могла дать ему в этом деле? Я просто обняла его, прижала к груди, что есть силы, и сказала:

— Все будет хорошо.

Он отстранился. Шмыгнул носом. Наверное, от ночной прохлады и близости к воде: озеро гулко плескалось под мостками. Трещали цикады.

— Мам, ты можешь съездить со мной в магазин? Я понимаю, что это дорого. Но мне хочется подарить Эйлин кольцо. У нее никогда не было никаких колец.

Я тяжело выдохнула.

— Возьми для этого дела отца. Если мы поедем вдвоем, то твоя Эйлин останется в нашем глухонемом семействе без переводчика.

Миша пожал плечами: такой большой и такой маленький.

— А что я скажу отцу?

— Что и мне. Папа, я решил жениться. Слушай, папе будет приятно, что ты с ним поделишься личным. Ну пожалуйста.

— Мам, а когда вы сможете приехать на свадьбу?

— Когда скажете, но лучше, конечно, после февраля. Папа ведь будет преподавать первое полугодие.

Боже, это мой голос? Такой спокойный? Будто речь идет о переправке через море партии виски…

— Хорошо, мама.

— Пойдем спать. Завтра тяжёлый день.

— Почему тяжелый?

— Да так, в нашем возрасте все дни тяжёлые. Там болит, здесь тянет…

— Как твоя голова?

— Прошла, — соврала я.

Мы расстались в холле. Я цыкнула на собаку, чтобы не рычала, и забрала ее в спальню.

— Зачем ты ее тащишь?

Березов не спал.

— Она же в туалет их даже не пустит!

— Насплетничались?

В голосе зависть — она самая, да?

— Мишка не баба. Просто виски пили. Заливали любовное горе.

Нас же обоих из тёплой кровати выгнали.

Березов понял это в прямом смысле. Передвинулся на мою половину, освобождая для меня нагретую.

— Спасибо.

Я легла и натянула одеяло к подбородку. Сна как не бывало!

— Слава…

— Что? — послышалось из темноты.

— Наш сын вырос.

— Ты только сейчас заметила?

— Не смешно, Березов. Он решил жениться.

Пауза, и Слава повернулся на бок, ко мне лицом. Мои глаза уже привыкли к темноте.

— То есть про дедушку серьёзно было?

— Нет, — я тоже повернулась к нему. — Люди женятся не только поэтому. Люди женятся, потому что любят друг друга.

В комнате стало светло. Очень. От его голубых глаз. Но лишь на мгновение.

— Доброй ночи, — бросил он коротко и шумно повернулся на другой бок.

Я не протянула рук, чтобы обнять. У меня, кажется, совсем не осталось сил бороться за место под одним с ним солнцем. Один день прошел, не успев начаться. Что принесут еще четыре, не знаю… И, кажется, уже даже не хочу знать. Голова болит. От всего и всех. Даже порадоваться за сына спокойно не дадут!

— Яна, спи, пожалуйста.

Лежу, не шевелюсь. Только глаза открыты. У него появились глаза на спине? Не буду ничего отвечать, вот не буду совсем…

— Янусь, ты плачешь?

Я поняла, что плачу, только когда Березов растер теплой ладонью слезы по моим щекам. И что пижаму он не надел, не нашел, наверное, я поняла, когда стала сама вытирать бесконечные слезы о мягкие завитки у него на груди.

— Ну прекрати, — он вжал подбородок мне в макушку, как делал всегда.

Всегда ли? Разве я часто плакала? Нет… Он просто так обнимал меня… Всю жизнь, всю мою жизнь.

— Ян, ну ты же сама сказала, что готова к тому, что он не вернется. Ну и черт с тем, что ему всего двадцать.

— Ему двадцать два через три месяца будет, — пробубнила я, не отрывая губ от груди мужа, под горячей кожей которой билось такое же горячее сердце. Не могло же оно остыть за месяц. Не могло…

— Главное, не сорок, — усмехнулся Слава. — Потом невозможно решиться…

— Только если под дулом пистолета…

Я все еще не отстранилась от его груди, и голос мой звучал глухо.

— Только если… На своей свадьбе не погулял, так хоть у сына напьюсь.

— И я наконец увижу тебя пьяным?

— Ничего ты не увидишь, — он гладил меня по волосам. — Ты напьешься раньше… И прекрати меня целовать…

Он попытался оттащить меня от себя за плечи, но я решила во что бы то ни стало удержаться у его груди.

— Яна, я прошу тебя. Не время сейчас…

Я вскинула голову, но увидела лишь подбородок: Слава смотрел в закрытое жалюзями окно.

— Значит, будет время?

— Не начинай, Яна. Мы договорились, эти пять дней Мишкины. Яна, ну пожалей ты меня… Отпусти…

Я убрала руки, которые уже сами собой сомкнулись за его спиной. Слава с шумом сполз с кровати и встал у окна, ко мне спиной. Потянул раму и открыл окно, впустив в комнату уже ледяной ночной воздух.

— Простынешь. Отойди от окна, пожалуйста. Хочешь, я лягу с собакой на диване? Миша знает, что у меня болит голова. Скажу, не хотела мешать тебе спать.

Он обернулся — полумрак делал свое поганое дело: Березов вновь казался молодым и чертовски привлекательным. Какая пошлая мысль… Но других в тот момент в моей больной голове не было.

— И себе тоже, — голос мой сел до хрипоты. — Я тоже не могу спать с тобой в одной постели…

— Четыре ночи промучаемся, а потом будем думать, как жить дальше.

Я отвернулась от окна, подтянула к подбородку одеяло, а к животу ноги и затихла. Слава тоже лег. Сначала с краю, а потом придвинулся ко мне и обнял. Правда, это «потом» наступило нескоро. Я обернулась и поняла, что он сделал это машинально, во сне, по-привычке… От старых дурных привычек избавляться тяжело и болезненно. Значит, не надо… этого делать вовсе.