Глава 13

Глава 13

Алена

После ужина я возвращаюсь в номер и никак не могу успокоиться. В голове крутятся его слова — спокойные, уверенные, слишком честные для того, чтобы я могла легко отмахнуться. Чувства к Матвею становятся все сильнее, но страх держит меня за горло. Страх, что всё повторится, что я опять окажусь в той же клетке нелюбви. Я лежу на кровати и думаю: если все снова обернется обманом, если я позволю себе поверить и окажусь в точке, где была три года назад, — выживу ли я еще раз?

Я вспоминаю Германа. То, как легко тогда согласилась на его предложение. Словно ослепла от самого факта: он посмотрел на меня, выбрал меня, и я уже готова была стать его женой, просто потому что не могла поверить в собственное счастье. Я не раздумывала, не проверяла, не присматривалась. Я просто шагнула — и это был шаг в пропасть.

С Матвеем все иначе. Я словно держу его на расстоянии руки, хотя сердце само тянется к нему. Я сопротивляюсь, а он не отталкивает и не давит, только идет рядом и ждет, когда я решусь. И это делает его ближе любого слова.

Сегодняшний ужин оставил во мне трещину. Я чувствую, что начинаю верить, что с ним история может быть совсем другая. Настоящая, с семьей – и детьми, о которых я так мечтаю.

Утро проходит в делах: едем в офис подрядчика, обсуждаем детали проекта. Я больше не боюсь говорить при нем, не боюсь, что меня перебьют или высмеют. Матвей слушает, кивает, и в его взгляде есть то, чего мне всегда не хватало — уважение.

К вечеру уже на вокзале и садимся на наши места в вип-вагоне.

Поезд уже трогается, когда дверь купе открывается, и я вижу Германа. Он идет по проходу медленно, останавливается прямо возле нас, а когда он все же замечает меня, на лице появляется знакомая самодовольная улыбка.

— Вот так встреча! — произносит он, бросает взгляд на Матвея, а потом снова на меня. — Что ты тут делаешь?

— Еду, — холодно отвечаю я и сама удивляюсь, как уверенно это прозвучало. Будто не я всю ночь ворочалась в постели, думая, как страшно снова ошибиться, а совсем другая женщина, которая уже ничего не боится.

Герман прищуривается и наклоняет голову чуть набок, это его фирменный жест, от которого когда-то у меня дрожали коленки. Сейчас же я чувствую только раздражение.

— Какой красивый костючик! Ты стала модно одеваться? — произносит он и смотрит так, словно по-прежнему является держателем права собственности.

Я уже открываю рот, чтобы сказать что-то резкое, но внезапно Матвей опережает меня. Его голос звучит спокойно, без тени вызова:

— А вы, наверное, Герман? Бывший-прибывший муж Алены?

Герман резко переводит на него взгляд. — А вы кто?

В этот момент я вижу, как Матвей выпрямляется в кресле, и все в его фигуре — от чуть расслабленных плеч до спокойного выражения лица — говорит об одном: он не будет мериться силами, не будет играть в чужие игры.

— А я будущий муж Алены, — произносит он четко.

У Германа на лице мелькает усмешка, но в этот момент она выглядит слабой, бессильной, в ней уже нет прежней уверенности. Он делает вид, что тянется поправить рукав пиджака, но я замечаю, как пальцы слегка подрагивают.

У меня кружится голова. Я опускаю взгляд и не нахожу в себе сил что-то сказать. Сердце бьется так, будто хочет выскочить наружу, и единственное, что я могу — молчать и слушать, как прошлое и будущее встретились и решают, что со мной делать.

— Будущий муж? Ну-ну. Она ведь и со мной так же сидела рядом три года. Тоже смотрела снизу вверх. Знаешь, чем закончилось? — он поворачивается ко мне, и в его голосе звучит привычное пренебрежение. — Тем, что она оказалась никчемной женой.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но Матвей делает это первым. Его голос звучит спокойно, почти холодно:

— Нет, Герман. По моей информации, это вы оказались никчемным мужем.

Герман резко хмурится:

— Что ты сказал?

— Я сказал, что рядом с тобой Алена не могла быть счастливой, потому что ты ее использовал, — голос Матвея звучит как сталь.

Герман уже раскрывает рот для ответа, но Матвей продолжает, не давая ему и шанса:

— Три года ты держал ее рядом, чтобы дождаться срока по трасту. Тебе не нужна была семья, тебе нужна была подпись деда и доступ к активам. Срок вышел — и ты бросил ее.

Я резко поворачиваю голову к Матвею, сердце обрывается. Что? Три года? Траст? Мысли бьются в висках, как птица о стекло. Я не слышу шум поезда, не вижу людей вокруг — только эти слова. Все внутри холодеет, руки немеют, а дыхание становится рваным, как после удара. Неужели все это время я винила себя, когда на самом деле мной просто воспользовались?

— Так что хватит ломать комедию. Алена для тебя была условием договора, а не женой, - Матвей смотрит прямо в глаза Герману и говорит уже тише, но так же жестко: - Садись вон туда, в уголок, и сиди тихо. Твое время вышло!

Герман дергается, его взгляд начинает метаться — туда-сюда, словно он ищет выход. Его пальцы нервно теребят манжет, губы сжимаются в тонкую линию. И тут он бросает последнюю попытку ужалить:

— Ты думаешь, ты приз выиграл? Посмотри на нее! Зачем тебе такая страшила? Неужели ничего лучше найти не мог?

Я замираю, потому что это самый больной укол, а такие слова он всегда умел удивительно метко бросать. Но Матвей даже не моргает.

— Я нашел лучшее, что есть в природе, — отвечает он спокойно, но каждое слово звучит, как удар. — Женщину, которая умнее и красивее всех твоих мнимых побед. Красота измеряется не тем, сколько взглядов она собирает, а тем, способен ли ты сам оторвать от нее взгляд. Я - не способен.

Он смотрит не на Германа – он смотрит прямо на меня, и в этом взгляде нет ни игры, ни вызова. Только правда. Я сглатываю и с трудом делаю вдох. Не знаю, как я ещё держусь и не рыдаю.

Герман опускает глаза, будто впервые за все время не знает, что сказать, потом разворачивается и идет по проходу, не оборачиваясь.

А я сижу, не двигаясь, и чувствую, как внутри что-то рушится и рождается заново. Все, что было скрыто, стало явным. Эти двое мужчин – абсолютно разные. Герман всегда говорил громко, чтобы подавить и перекричать. Матвей говорит тихо, и от этого его слова звучат только весомее. Герман смотрел на меня, как на приложение к себе. Матвей — как на человека, равного ему. Герман запрещал мне мечтать о семье, о детях, о будущем. А Матвей сам заговорил об этом первым, будто читал мои самые потаенные желания. То, что я считала любовью с Германом, было лишь восторгом от того, что на меня посмотрели. А настоящая любовь — это когда на тебя смотрят так, будто ты уже часть чьей-то жизни.

Поезд снова наполняется ровным гулом колес, будто ничего не произошло. Но внутри у меня все изменилось.

Матвей протягивает руку и берет мою ладонь в свою. Он не спрашивает, не смотрит в глаза, а просто крепко держит, как будто говорит без слов: «Я здесь». Его пальцы теплые, надежные, и за десять минут этой тишины я привожу в норму и дыхание, и пульс.

— Знаешь… — говорю я негромко, и голос предательски дрожит. — Все это время я боялась, что повторю ту же ошибку. А оказалось, ошибкой была не я. Ошибкой был он. Я сама удивляюсь, насколько ясно эта правда звучит именно сейчас.

Матвей сжимает мою ладонь сильнее. Взгляд у него спокойный, уверенный — и в нем нет ни жалости, ни снисхождения, только принятие.

— Алена, — говорит он тихо, так что слышу только я. — Я хочу быть с тобой. Не «попробовать», не «посмотреть, как получится». Я хочу быть рядом всегда. Хочу, чтобы ты стала моей женой и матерью моим детям. Ты именно та женщина, ради которой я готов менять все, что привык держать под контролем.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть слезы, но руку не выдергиваю. И только через секунду понимаю: впервые за три года я держусь не за прошлое, а за будущее.

— Я боюсь, — шепчу я. — Но я тоже хочу.

Мы сидим так, пока поезд несется сквозь ночь, и мир словно перестает существовать. Только мы двое и наши руки, соединенные крепко.

Матвей наклоняется чуть ближе и говорит негромко, но твердо:

— Значит, завтра идем в ЗАГС.

Я не успеваю ответить, и вместо этого сама сжимаю его пальцы в ответ.