4

3

Немного раньше и почти сейчас

Еще один страшный день… Впору коллекцию собирать. Личная копилка ужасов, шкатулка с кошмарами, бусы из страхов. Потерянная янтарная стала бы одной из центральных. И бусина этого дня, несомненно, тоже. Какой бы она была?

Альвине представлялся многослойный агат, в котором чередуются золотисто-желтый, дымчато-серый и черный. Или это был бы розовый кварц? Примерно такого оттенка сейчас пятна румянца на щеках сына и веки покраснели.

Он стыдился слез. Считал себя слишком взрослым для подобного проявления эмоций. Альвине был бы рад, если бы ему самому было так же просто отдать часть ноши слезами.

Они молчали, пока не приехали в дом. Это из случайно сложившихся негласных правил — все важные личные вещи обсуждать только в стенах дома.

— Как вы можете быть таким спокойным, отец? — Слова хлынули едва Найниэ переступил порог. — Вы ведь тоже…

Молчание повисло. Альвине смотрел в напряженное, яркое, вспыхнувшее смущением и сожалением от едва не сорвавшихся слов лицо сына. Глава дома Эфар часто хитрил, врать ему тоже доводилось, но Най — единственный, с кем Альвине всегда был предельно честен.

— Я тоже что? Люблю? Ты зря стыдишься. Не стыдись и не жалей. Ты только начинаешь жить и Митика Холин, — Най сделался ярче, практически в цвет своих волос, но Альвине продолжил, — Митика Холин не единственная женщина в твоей жизни, которая вызовет у тебя подобное чувство. Однако сожалея и стыдясь своей теперешней влюбленности, ты отравляешь все будущие. Захочется сделать многое, чтобы было не как сейчас, и тогда ты можешь упустить главное. Новое чувство и так не будет похожим не теперешнее. Оно будет иное. Потому что ты в тот момент жизни тоже будешь иным. Я не думаю, что ты поймешь сейчас все, что я сказал, но хотя бы подумай об этом.

— Она чуть не погибла! — с горячностью воскликнул сын.

Альвине помнил, как сложно было сладить с эмоциями в этом возрасте и помнил, как порицал подобную открытость его собственный отец, поэтому не стал одергивать. Это нужно пережить, иначе вместо опыта получится… Нехорошо получится.

— Она жива. Она в порядке. Вот о чем следует помнить, Най, — тепло улыбнулся Альвине. — А ты… Ты просто не торопись. Я поторопился. Меня некому было направить, предостеречь или поговорить. Очень часто последнее важнее, чем первое и второе, но я не сожалею. И ты не сожалей. И не стыдись.

— Я… Я подумаю над вашими словами, отец.

— Хорошо. И над другими моими словами тоже непременно подумай.

— Над которыми? — лицо Ная приобрело максимально равнодушный вид, а вот глаза… Лисьи глаза так и норовили убежать в сторону.

Альвине сдержал улыбку. Возможно, его собственные глаза тоже его выдавали, но распереживавшемуся и успевшему провиниться ранее сыну было явно не до того, чтобы изучать выражение отцовских глаз — за собой бы уследить.

— Над вашими словами о правомерности лжи, Найниэ Эфарель, — напомнил Альвине. — И о ваших советах Рикорду Холину. Будьте осторожны в таких делах, как советы. Не всегда ваш личный опыт полезен тому, с кем вы делитесь. Ступайте. Нам обоим следует отдохнуть.

— Снова пойдете магмобиль мыть? — совершенно по-детски заломив брови, спросил Най, сердцем чувствуя, что хоть отец и спокоен внешне, на самом деле — в полнейшем раздрае, да еще сил на все потратил столько, что остается только лечь и лежать.

Альвине же отчетливо понимал — уснуть не выйдет, а значит упрямый мозг примется строить вероятностные модели и подсказывать более оптимальные варианты действий, которые теперь нужны, как ящерку подковы.

— Может быть. Скорее всего. Переоденусь только.

— А смысл? Все равно испачкается. Не логичнее ли переодеться после мытья «феррато», раз эта одежда и так уже?..

— Действительно, — согласился Альвине, подергав край туники.

— Рекомендация считается советом? — снова задал вопрос сын, уже стоя одной ногой на лестнице, ведущей к спальням на втором этаже.

— В целом — нет, — стараясь не смеяться, ответил Альвине, но глаза, конечно же, выдавали, и это было важно. Что выдают. — Кажется, вас ждет блестящая дипломатическая карьера, тьен Эфар.

Настоящий эльф всегда найдет, чему улыбнуться, даже если прочим кажется, что улыбаться нечему.

Сейчас Альвине улыбался, вспоминая зеленовато-карие глаза сына, а еще своему имени. Он уже давно был никакой не тьен. Тьен — это наследник, Найниэ теперь тьен, а он — т’анэ, глава по наследованию. Но упрямая искра продолжала звать его тьеном, и он не поправлял. И прочих не поправлял. Хотя уж Арен-Тан точно знал, что так к нему обращаться неправильно.

Это все искра. Она сама не видит, как заставляет окружающих вспыхивать рядом с собой. Всегда так было. Еще и поэтому она ему дорога. Она и ее семейство. Даже паразит Холин. Бесит, а все равно дорог, потому что дорог ей и носит в себе ее свет. И он отец чуда. За это ему вообще многое можно простить.

Последовавший за страшным днем раздрай в семействе Холин и их «рядом не вместе» добавило хлопот. Как типично для темных — переживать общую беду, сидя по разным углам, злиться на себя и отталкивать близких вместо того, чтобы делать ровно наоборот.

Не сказать, что Альвине не ощутил некоторую радость, когда Холина выставили за порог. Но миг эмоционального накала схлынул, искре было горько и тяжело, и помочь никак. Это был ее выбор и ее право отстаивать свое «я» в темном семействе, в котором Альвине как-то вдруг сделался сначала приходящей нянькой, а потом и вовсе «прекрасной матерью».

Так получалось, что дела требовали почти неотлучного присутствия в Нодлуте. Т’анэ Эфар бодался с комитетом по этике за право репликации уникальной генетической линии.

Никаких монстров-конструктов, все почти естественно, с вынашиванием и рождением, только минуя физиологический процесс зачатия. Желающие выносить эльфика выстроятся в очередь, обоюдная выгода налицо. Из очереди можно будет отобрать наиболее перспективных, поместить оплодотворенные клетки, подготовленные в лаборатории, выждать положенное природой время и увеличить поголовье Эфар, практически одновременно родив несколько десятков чудных ушастых детишек.

Но комитет тормозил и Эфарелю хотелось отрастить клыки и кусаться.

Альвине, давно и прочно обосновавшийся в столице, часто замечал за собой склонность к реагированию в моменты кризисных ситуаций именно в «темном» ключе. Вот уж действительно — с кем поведешься.

Он частенько поминал тьму и бездну, любил и знал толк в подначках на грани грани, умел поступать эгоистично и меркантильно и при всяком удобном случае бесил Холина, ровно так же, как Холин, который если не знал о нем почти все, то уж точно почти обо всем догадывался, бесил его.

Так что Альвине вовсе не идеально идеальный эльф, как любит говорить Митика. Прямо сказать, совсем не идеальный. И свойственное темным глубинное понятие «мое» у него, официально светлого вне категории и эльфа, тоже было самое что ни на есть темное: Мика и Элена с Лаймом. Холин шел в комплекте, как приблудившийся кот, от которого, раз впустив, гуля с два избавишься. Хорошо хоть за уши не грызет, но иногда смотрит так, будто вот-вот вцепится.

Митика на фоне душевного раздрая с головой окунулась в любимую работу и просьбы присмотреть за отпрысками стали почти регулярными. Альвине было несложно, когда он был свободен, но даже когда был не свободен — находил время. В конце концов Найниэ у них безвылазно торчал и торчит, когда бывает в Нодлуте. И по факту выходит, что за ним там присматривают, так что Альвине выпасал «детей тьмы» фактически в ответ за услугу. Это был важный момент, тесно завязанный на психологию темных.

Альвине коснулся пальцем разбитой губы. Холин, зараза…

Разбитое никак не затягивалось уже второй день и синяк на скуле сползать не хотел. Стыдно признаться, но т’анэ Эфар приходилось накладывать косметику и морок. Как было появиться в медцентре с побитой физией, когда до этого он с этой же физией, только целой, выгуливал холинских детишек в выставочном центре? Опять бы анекдотов насочиняли. А ему теперь нельзя. Он старейшина и глава дома. Да и перед Найниэ неудобно.

Сейчас даже хорошо, что его нет. Альвине себе не может объяснить, отчего поддался, а пришлось бы сыну объяснять. Впрочем, что тут объяснять. Он в конце концов не железный, а она пришла ночью, вся в трещинах и смятении. И он как дурак вновь сказал, что любит, а она так трогательно старалась его не ранить, обнимала в ответ и делилась светом, хотя самой нужно было, чтобы не рассыпаться на осколки, а внутри струной дрожало — иди сюда.

Вот он и вышел следом. И если бы она не качнулась навстречу, не потянулась губами, не показала, как видит его и как он ей нужен прямо сейчас…

Как невыносимо сладко было целовать ее, забыв обо всем и обо всех, будто не было никого, а вокруг не темный двор перед домом и покатый бок магмобиля, а пронизанный светом сад во владениях Фалмари, запах яблок и она — теплая дрожащая искра, уснувшая у него на коленях.

Тогда он, глядя на нее спящую, только мечтал, чтобы так было, а теперь — так было. И он не нашел в себе сил ее оттолкнуть. Подчиняясь отчаянному, запретному желанию, поймал губы, так осторожно касающиеся его собственных, и присвоил не свою ласку, оставил себе чужую нежность и замирающее на вдохе не о нем сердце.

Оттолкнуть было куда более жестоко. Ведь она во тьме. Ей холодно. И ей. Очень. Нужен. Свет. Много. Света. Сейчас.

*Да-а-а-а*, — пропела бездна на долю мгновения раньше, чем он и не его золотая искра в коконе тьмы стали одним и ударила Голосом по струнам мира.

…деревянный настил, вереница вешек с качающимися бумажными фонарями-клетками для запертых душ шептали, разнося над топью шелестящее «ма»…

…девочка с темно-синими глазами играла на клетчатом ковре перед камином с цветными осколками из разобранного калейдоскопа, раскладывая их в разных комбинациях, будто сферы на доске.

Девушка вся из трещин и осколков, почти таких же, чтобы ли рассыпаны по полу, только разных оттенков темного: черные, серые, отблескивающие зеркальные, протягивала вперед руку словно хвастаясь, что у нее тоже есть кое-что яркое — два браслета, один поверх другого: золотой и тот, что врос под кожу завитками, потому что свет на двоих — это навсегда.

— Красивый.

— Хочешь примерить?

— Он мне сейчас велик. Всё равно у меня потом свой такой будет. А этот оставь. Так будет легче.

— Кому?

— Всем, кому ты свой свет отдаешь. Брось, — сказала девочка, протягивая девушке картонную трубку калейдоскопа. — Я не дотянусь.

— Прямо в камин? Сгорит же.

— Обязательно, но от огня будет свет. Только нужно, чтобы ты са ма…

…колокол, немой и неподвижный, полный тишины, которая вот-вот прозвучит, вспыхнул золотом, проливаясь небесным хоралом, откликаясь на это «ма»…

Ма!

Они пробили грань вместе, светом, оказываясь в доме, наверху, в спальне.

Мир плакал натянутыми струнами, голосами детей стоящих на краю на сотнях крыш, на порогах дверей и в окнах, и от каждой замершей, как сейчас Элена, фигурки тянулись ниточки-паутинки, убегая за край, за окраину. А Митика считала, боясь не успеть удержать. Их всех и замерший на краю мир. Потому что Элену было кому держать, а их сейчас — некому.

Минэ, атта, нелдэ, канта, лемпэ, энквэ, осто, толто, нертэ…

Много. Сколько?

Сколы, осколки… Звенят. Так прекрасно, что ей больно слушать, а не слушать — еще больнее. Но в ней было столько света, что в тот момент она выбирала, подчиняться или подчинять.

Теплый живой свет, против холодного мертвого.

Она — сама. А он — рядом, где-то.

Когда для прочих стало безопасно, Альвине и его сверкающая звездным светом огненная тьма позвали вместе, окончательно разбивая своей тишиной звучащее из-за грани крещендо:

Элена!

— Виен’да’риен. Так я слышу, — сказала Дара и качнулась.

Рикорд толкнул сестру внутрь, Митика бросилась их ловить, вякнул придушенный кот. А потом пришла другая тьма. И Альвине пришлось подставить щеку, вернее, челюсть. Грехопадение хоть и не случилось, но фантазия у Холина была хорошая, он сам себе все прекрасно допридумал и допредставлял.

Нет бы по-простому стукнуть, так еще и магией приложил. Не нарочно, скорее всего, а потому что был на взводе, гранью шел, да и недавний каскадный рывок добавлял огня, но это не точно. Главное, что заметить не успел, как много у них стало общего в энергетическом плане. А вот мельтешащая на краю сознания мелодия Альвине не нравилась. От слова совсем. Как и не заживающая трещинка на губе и дурацкий синяк.

Зеркало отражало знакомую до мелочей физиономию и, странное дело, но и трещинка, и синяк отчего-то делали лицо куда более настоящим, чем прежде, даже до всего. А хотелось, чтобы и красиво было.

В дверь позвонили, а потом и вошли. Альвине, приподнявший пальцы с дрожащей на кончиках «вуалью» морока, прислушался и остался как был. Настоящим.