Глава 7

Едва я переступил порог варницы, как в нос ударила густая, сладковатая, тяжёлая вонь. Хуже, чем на бойне, когда туши лежат уже не первый день. Я задержал дыхание, но это не помогло — вонь забивалась в ноздри, как вата, и от неё начинало мутить.

А ещё я сразу почувствовал давление. Камень на груди похолодел, а голову сдавило до боли в висках. Фон, который снаружи я воспринимал размытым гулом, здесь стал оглушительным. Оно было вокруг — за стенами, за бочками, наверху, под полом, — я не мог вычленить отдельные разумы, но чувствовал их присутствие каждой жилкой, каждым нервом, и камень будто забился на груди, холодный и тяжёлый.

Что характерно — кажется нечто подобное ощутили и мои спутники. Я видел, как подрагивали руки щитовых, видел их огромные расширившиеся глаза. Мужики с вилами жались к ним сзади, и один из них дышал так громко и часто, что я уже хотел прикрикнуть — но передумал. Тишина сейчас была нужнее, но если мужику так легче — пусть дышит.

Григорий шёл рядом со мной, штуцер у плеча, приклад прижат к щеке. По его лицу ничего нельзя было прочесть — окаменело, застыло. Однако желваки ходили так, что было ясно — он тоже это чувствовал. Ствол Егоровской фузеи мелко подрагивал, позади слышалось сопение деда Игната, прерывающееся периодическим бормотанием. Я так и не понял, ругался он, или шептал молитву. Скорее всего, и то и другое попеременно.

Петри, со стрелой на тетиве, держался позади всех.

Помещение было большим — раза в три-четыре больше дровяного сарая, и после тех, которые мы только что обшарили, казалось огромным. Потолок уходил высоко, и там, наверху, в темноте, угадывались балки, стропила и дощатый навес чердака. Щели в крыше пропускали тонкие полосы серого света, и полосы эти ложились на пол наискось, высвечивая то край бочки, то опорный столб, то лужу на полу — и оттого казалось, что помещение нарезано на ломти, а между ломтями — чернота, в которой может быть что угодно.

Слева от входа стоял варочный чан — огромный, позеленевший, на кирпичной кладке. За ним была печь, тоже кирпичная, из которой горкой высыпалась зола. Прямо впереди виднелись три опорных столба в ряд. Между ними — бочки, корыта, какие-то ковши на цепях, свисавших с потолка. Справа — тёмный угол, заваленный мешками и ветошью, и за ним — узкий проход вдоль дальней стены.

Пол был мокрый. Глина, какая-то жижа, что-то ещё… Под сапогом чавкнуло, нога поехала — и я едва удержался, схватившись за край чана.

Мы прошли шагов десять. Полоса света из двери осталась за спиной, и теперь мы шли в полутьме между столбами, между бочками, и с каждым шагом темнота только густела.

Тишина. Чавканье сапог по мокрому полу. Дыхание мужика за спиной. Капель — где-то далеко, в глубине. И — шорох. Тихий, осторожный. Наверху, в углу, за печью — везде. Скрежет когтей по дереву — короткий, будто кто-то переступил с ноги на ногу и замер.

Я остановился и поднял руку. Все замерли. Мужик за спиной перестал дышать — буквально, зажал рот ладонью.

Шорох прекратился. Снова тишина. Капель. Стук крови в ушах.

Я сделал ещё шаг. Держа штуцер наготове, обошёл столб слева, заглянул за бочку — пусто. Ещё шаг. За вторым столбом было перевёрнутое корыто, и за ним — тоже пусто. Всё пусто. Тихо. Ничего. Может, показалось?

— Чисто пока, — шепнул я и шагнул вперёд.

И тут сверху, с балки прямо надо мной, что-то тяжёлое упало мне на спину.

Я не успел ни выстрелить, ни крикнуть — удар швырнул меня на пол, лицом в жижу. Штуцер выскочил из рук и заскользил по мокрой глине. Тяжесть придавила сверху, в шею дохнуло мертвечиной. В сантиметре от уха клацнули зубы, и я услышал этот звук так отчётливо, что он будет сниться мне ещё долго.

Я извернулся, вскинул локоть, ударив наугад, и рванулся в сторону. Тварь отлетела, шлёпнулась на пол рядом, вскочила на четвереньки и снова кинулась на меня. Я выхватил терцероль и выстрелил, лёжа в луже, снизу вверх. Вспышка высветила серое лицо, разинутую пасть — и голова мертвяка дёрнулась. Тело обмякло и рухнуло на меня, тяжёлое и вонючее.

Я столкнул его с себя и вскочил.

В это же мгновение слева, из-за чана, и справа, из тёмного угла, выскочили ещё двое. Григорий выстрелил в левого раньше, чем я успел встать, — штуцер рявкнул, мертвяк отлетел назад и ударился спиной о чан. Егор снял правого — фузея грохнула, и тварь закувыркалась по полу, разбрасывая бурые ошмётки.

Из-за столба метнулся ещё один. Дед Игнат пальнул из фузеи, попал в плечо, тварь крутанулась — дед выматерился в три этажа, перехватил рогатину и одним ударом разнёс ей череп. Наступила короткая пауза.

Четыре тела валялись на полу. Пороховой дым плавал в полосах света. И — страх затопил помещение. Несмотря на то, что мы успешно справились с четырьмя мертвяками, фон никуда не делся. Больше того — стало хуже. Намного хуже. Давление в голове нарастало, и шевеление — шорох, скрежет, шарканье — доносились отовсюду. Из-за бочек, над головой, их прохода справа…

Здесь остался не один мертвяк, не двое… Их было много.

Наплевав на последствия, я потянулся даром — и едва не захлебнулся криком от боли.

Мне прострелило виски, из носа хлынула кровь, перед глазами вспыхнуло… Из чистого упрямства я положил руку на камень и попытался продавить фон, добраться до того, что скрывалось за ним, пряталось, как под одеялом — и внезапно увидел.

Откуда-то из глубины варницы тянулись невидимые обычному глазу зеленоватые нити. Тонкие, мерцающие, они раскинулись во все стороны. Десятки нитей, тянущихся к десяткам огоньков — не огарочков, полноценных свечек, что засели за бочками, на балках, в проходах, в углах… Везде.

Я попытался проследовать вдоль этих нитей. Туда, где не тлел огарочек, не горела свеча, туда, где пылал настоящий костёр — тёмный, пульсирующий, огромный. И когда я почти дотянулся до него…

Удар, обрушившийся на меня, был такой силы, что я покачнулся и упал на колени. Чужая воля вломилась мне в голову, грубо, напролом, и мой собственный огарочек, мой разум, сжали, стиснули и потянули к себе. На секунду мне показалось, что я сейчас сам встану на четвереньки и пойду к нему, как те мертвяки, послушный и тупой…

Я рванулся, собрал волю в кулак и неимоверным усилием разорвал контакт — с болью, с хрустом, будто выдернул руку из капкана. Отшатнулся, ударился спиной о столб, схватился за него, чтобы не упасть… Перед глазами плыло.

— Барин! — Григорий склонился надо мной, лицо у него было испуганное. Надо же, я, кажется, впервые видел, как бывалый охотник испугался.

— Уходим! — прохрипел я. — Быстро! Их тут… Много…

Ответить Григорий не успел.

Мертвяки полезли разом. Будто кто-то открыл заслонку — хлынули со всех сторон, из-за каждой бочки. Пространство варницы наполнилось треском, шарканьем и мертвяцким хрипом.

Кто-то заорал. Грохнул выстрел, потом второй, третий. Вспышки кромсали темноту — и в каждой видно было больше, чем хотелось: мертвяки лезли через бочки, по столбам, ползли по полу… Щитовой орал и бил краем щита по серым рукам, которые тянулись из-за перегородки, мужик с вилами тыкал в темноту наугад… А мертвецы стягивались к нам.

Я выхватил Лепаж и выстрелил в мертвяка, который карабкался через корыто. Есть. Потянулся за вторым пистолетом — на меня кинулся ещё один, сбоку, откуда не ждал. Я отбросил его локтем, он отлетел, поскользнулся на мокром полу и упал, но тут же начал вставать. Я всадил ему пулю из второго Лепажа в затылок.

Григорий и Егор стреляли и перезаряжали — быстро, зло, пятясь назад и страхуя друг друга. Выстрел — шаг в сторону — патрон зубами, порох в ствол, пуля, шомпол, выстрел… Из дверного проёма тренькала тетива. Петри стрелял без суеты, без паники, каждая стрела находила цель — вот только я бы не сказал, что мертвяков от этого становилось меньше.

Слева закричали. Крик — тонкий, на одной ноте, — через секунду оборвался, захлебнулся хрипом и перешёл в бульканье. Твою ж…

— ОТХОДИМ! — заорал я. — ВСЕ К ДВЕРИ! НАЗАД!

Дед Игнат возился с зарядом. Руки старика тряслись, пуля не лезла в ствол. Я схватил его за шиворот и потащил.

— Брось, дед! Пошли!

Мы пятились назад, огрызаясь выстрелами, а после, когда времени на перезарядку не осталось — и ударами. Я вцепился в щит, помогая мужику, что прикрывал нас, а из-за щита тянулись серые руки, скребли по дереву, и всё пытались впиться в живую плоть. Второго щитового я не видел — как и не видел мужиков с вилами. Впрочем, я сейчас не видел ничего — только оскаленные морды за щитом, да щели в потолке, сквозь которые падали рассеянные лучи света.

Наконец, мы вывалились наружу. Серый свет ударил по глазам. Воздух — сырой, промозглый, прекрасный — потоком хлынул в лёгкие. Григорий развернулся в дверях и выстрелил в мертвяка, который лез следом. Егор добил второго прикладом. Я выхватил саблю и тычком упокоил мертвяка, так и цеплявшегося за щит.

— Дверь!

Навалились все, кто мог. Створка захлопнулась. Изнутри ударило, дверь загудела. Мы подпёрли её щитом, кто-то приволок оглоблю, бочку… Через полминуты вокруг двери образовалась настоящая баррикада. Но вот что странно — стоило нам покинуть варницу, как напор мертвяков ослаб. В дверь побились ещё с минуту, и всё стихло. Было слышно только шарканье, будто непокойцы снова расползались по своим углам.

И, кажется, я понимал, почему они прекратили атаку.

Отступив, я вытер кровь с лица рукавом и оглядел своих.

Григорий. Егор. Дед Игнат. Петри. Щитовой. Ваш покорный слуга.

Шестеро.

А нас сюда пришло девять.

Куда делись остальные, спрашивать я не стал. Ответ слышался изнутри — в хрусте и чавканье, громком, голодном… Ответ был в этих звуках, и ответ этот никому не нравился.

Дед Игнат снял шапку и перекрестился. Григорий перезаряжал штуцер, и двигался он заметно медленнее обычного.

Мертвяки внутри затихали. Они не пытались вырваться и сожрать нас — хотя будь их воля, они бы обязательно попытались. Но их воли больше не существовало. Она была порабощена существом, что скрылось внутри. Существом, что очень боялось остаться без охраны — и слуг, которые доставляют ему пропитание.

— Егор, — проговорил я хриплым голосом. — Пулей в деревню. Бери лошадь, телегу, грузи мешки с сеном, горшки с маслом — всё, что способно гореть. Скажи Кузьме зарядить фальконет. Грузите его на телегу тоже, бери ещё мужиков, фузеи, поджиги, всё, что у нас есть — и бегом сюда.

— Но…

— Быстро!

Старый солдат кивнул и опрометью бросился в деревню.

— Эт что ж такое, барин? — Дед Игнат повернулся ко мне. — Это что вы такое задумали?

Я помолчал секунду, глядя на помещение варницы, и сплюнул на землю тягучей, липкой слюной.

— Жечь, дед. Я задумал всё здесь сжечь.

— Но ведь завод… Селитра… — тут даже Григорий не выдержал.

Я посмотрел на него. Как объяснить охотнику, что, если то, что укрылось внутри, наберёт ещё силы и вырвется наружу — не будет ни заводика, ни селитры, ни Малого Днища… Не будет ничего. А на месте разорённой деревни зародится новая орда. Которая двинется вперёд, пожирая всё на своей дороге и останавливаясь только для того, чтобы переварить сожранное, стать сильнее, больше и идти дальше?

Как объяснить ему весь тот ужас, что захлестнул меня, когда мой разум соприкоснулся с тем, что скрывалось внутри? С чем-то скользким, жутким, абсолютно нечеловеческим и очень, очень сильным?

Я покачал головой.

— Печь и чаны уцелеют. Варницу отстроим. А вот людей, если потеряем ещё — их будет уже не вернуть.

Кажется, такая мотивация охотнику была вполне понятна. Ну и хорошо.

Главное — устоять, если тварь из варницы со своими слугами полезут наружу, когда запахнет жареным. Не дать мужикам дрогнуть, побежать… Главное, чтобы Кузьма смог выстрелить из фальконета, когда это понадобится. И — чтобы смог попасть. Иначе…

Иначе даже сам Господь бог, в которого так истово верили мужики, нас не убережёт.

Я отошёл подальше, пнул к дереву бочку, валявшуюся неподалёку, уселся на неё и принялся перезаряжать оружие.