Глава 20

Когда мы вернулись в дом, ватага завершала обустройство на ночлег.

Ночевать решили внутри, за каменными стенами барского дома, что было вполне логично.

Лично для меня было немного непривычно то, что внутрь собирались завести и коней, но с другой стороны, а что их, на улице оставлять? Я представил себе, каково остаться без лошадей в этих гиблых местах, и едва заметно вздрогнул. Ну, да. Взвешенное решение.

В общем, лошадей завели в большую залу, привязав к колоннам и балясинам лестницы. Буян, разумеется, попытался куснуть чью-то кобылу, получил от неё хвостом по морде и угомонился.

Кобылка Петри вошла со спокойным достоинством существа, которое давно перестало удивляться. Мне с каждым днём всё больше нравилась эта лошадёнка. Кажется, когда я её выбирал, мной управляло само провидение. Да и сету-охотнику она очень подходила.

Телеги разгрузили. Тюки, ящики, мешки с провизией перетаскивали внутрь, складывая у стен. Кто-то уже разносил топором здоровенный дубовый стол в столовой. Ещё недавно за ним сидела семья и принимали гостей, — а теперь он шёл на дрова, потому что дров вокруг не было, а камин нужно было разжечь, если мы не хотели околеть. Доски трещали и разлетались, и звук этот в мёртвом доме звучал громче, чем следовало.

Другие ватажники вытаскивали из комнат мебель, освобождая место для людей и одновременно баррикадируя окна и двери. После визита орды целых ставней и дверей в доме не осталось, а ночевать с голыми проёмами среди ватажников дураков не было.

Кресла, стулья, какой-то комод с выдвинутыми ящиками, тяжеленный шкаф — всё шло в ход. Кажется, никто даже не задумывался, что ещё недавно этими вещами пользовались люди, которых больше нет.

Впрочем, кажется, у ватажников был другой, гораздо более прагматичный взгляд на подобные вещи. И пожалуй, это и правильно. Это для меня всё в новинку, а у них это далеко не первое разорённое селение… И я подозревал, что не последнее.

Всё было спокойно и буднично. Люди делали то, что делали — обживали чужой мёртвый дом, превращая его на одну ночь в лагерь. Никто не вздрагивал, не шарахался от теней, не таращился на бурые пятна на стенах… Привыкли.

Я стоял у лестницы, наблюдая за работой и прикидывая, где лечь самому, — наверху, во втором этаже, где я был бы избавлен от конского храпа и запаха, или внизу — где было банально ближе к Буяну и сумкам со снаряжением.

В конце концов, желание комфорта победило. Если поход затянется, с лошадьми поспать я ещё успею, а тут хоть какое-то подобие привычного ночлега.

В этот момент ко мне подошёл один из ватажников — немолодой, с аккуратной бородкой и спокойными глазами.

— Ваше благородие, — сказал он негромко. — Не сочтите за беспокойство, но, думаю, вам с командиром стоит на это взглянуть.

В его голосе не было ни тревоги, ни спешки. Просто человек нашёл что-то и счёл нужным об этом доложить. И я не думаю, что он хотел показать нам кружевные панталоны хозяйской дочки.

— Сабуров! — позвал я.

Командир обернулся от телеги, где проверял порох. Я кивнул — мол, подойди. Сабуров подошёл, за ним привычно возник Фрол, а Петри, как обычно, материализовался словно из ниоткуда и встал чуть позади меня.

— Тут вроде нашли что-то интересное, — пояснил я. — Говорят, нам стоит взглянуть.

— Что там? — спросил Сабуров у ватажника.

— Пойдёмте, вашбродь, покажу.

Он провёл нас через коридор мимо столовой, где уже тоже трещали обломки стола, мимо какой-то комнаты с перевёрнутой кроватью — в большую гостиную.

Комната была просторной, с высоким потолком и двумя окнами, одно из которых было забито досками, а второе зияло чернотой. Мебели почти не осталось: диван с разодранной обивкой, пустая книжная полка, какие-то рамы без картин на стенах…

Вроде бы ничего особенного, даже глазу не за что зацепиться. Просто ещё одна разорённая комната в разорённом доме.

Потом мой взгляд упал на камин.

Камин был большим и каменным, с добротной чугунной решёткой, и, на первый взгляд, в нём не было ничего необычного. Но это только на первый. Потому что потом я различил в нём обгоревшие поленья и довольно свежий пепел. А рядом — аккуратную стопку дров.

Кто-то складывал их, подкидывал в камин, следил за огнём… И я очень сомневался, что свою последнюю ночь хозяева дома встретили, сидя кружком вокруг очага.

Нет. Кто-то здесь был уже после визита орды — и явно никуда не торопился.

Я глянул на Сабурова. Он тоже смотрел на камин и молчал, потом медленно обвёл взглядом комнату.

— Вот ещё, — сказал ватажник и показал в дальний угол.

Я повернулся. В углу у стены на полу лежала кучка конского навоза. Подсохшая, но не старая. И рядом — остатки сена.

— И вот тут, — ватажник указал на пол у двери.

Теперь я заметил следы подков на каменных плитах. Царапины, вмятины — лошадей заводили именно сюда, в эту комнату. Привязывали, кормили — делали всё то же самое, чем занимались сейчас мы.

— Спасибо, — сказал Сабуров ватажнику. — Иди, занимайся делом.

Тот кивнул и ушёл. Мы остались вчетвером.

Сабуров подошёл к камину, присел на корточки, потрогал пепел пальцами, понюхал…

— Петри, — позвал я.

Тот уже был у камина. Присел рядом с Сабуровым, осмотрел пепел, обгоревшие поленья, провёл пальцем по краю решётки. Потом встал и пошёл к углу, где лежал навоз. Присел, осмотрел. Потрогал сено, растёр между пальцами. Прошёлся по комнате, осматривая царапины от подков на плитах, — наклоняясь, водя ладонью по камню, считая следы.

Мы ждали.

Наконец, Петри выпрямился и повернулся к нам.

— То же время, — сказал он. — Пепел, навоз, следы — всё совпадает со следами у пролома. Те же подковы, те же лошади. Шестеро всадников. Заехали, завели коней в дом, развели огонь и переночевали. Утром уехали.

— Переночевали, — повторил Сабуров, и голос его был глухим.

— Именно.

Сабуров выпрямился, отряхнул руки и посмотрел на меня.

— Значит, вот что получается, — сказал он медленно. — Орда нападает на Валуйки, жрёт деревню и уходит в лес. А следом — через несколько часов, может, через ночь — приезжают шестеро таинственных незнакомцев. На хороших конях, не торопясь. Заезжают на хозяйский двор, заводят коней в дом. Разводят огонь, ночуют, и утром спокойно уезжают — в лес, по следу орды.

Я молча кивнул.

— А всё это время снаружи бродят мертвяки. Свежие, неупокоенные, только что вставшие, из тех, кого орда покусала и не успела забрать. Пока деревня ещё воняет кровью, пока на улице ещё валяются тела — шесть всадников заезжают в барский дом, как к себе домой, ночуют и едут дальше. Интересно. Очень интересно…

Я молчал, потому что добавить мне было нечего. Картина была ясной, и от этой ясности становилось скверно.

— Кто ночует на пепелище, Дубравин? — спросил Сабуров негромко. — Сразу после орды, когда любой нормальный человек бежит оттуда без оглядки…

— Тот, кому мертвяки не страшны? — предположил я.

Командир наградил меня тяжёлым взглядом.

— Вот именно.

Сабуров ещё раз оглядел комнату. Лицо его было мрачным и сосредоточенным, и я видел, как он перебирал варианты, пытаясь подобрать объяснение, которое бы его устроило. И не находил его.

— Ладно, — сказал он, наконец. — Сейчас гадать бессмысленно. Утром пойдём по следу. Может, что-нибудь и выяснится. А может, и нет. Но идти надо.

Он развернулся к двери.

— А пока — ночлег. Фрол, — он обратился к денщику, — убедись, что все понимают серьёзность ситуации. Не нравится мне всё это.

Сабуров вышел, и Фрол молча двинулся за ним. Я же остался задумчиво стоять, тупо глядя в камин. Пепел, угли, аккуратно сложенные поленья… Кто-то сидел здесь, грелся у огня и смотрел на пламя. А за стенами бродили мертвецы — те, кто ещё вчера были крестьянами. Пахарями, бабами, детьми… И тот, кто сидел у камина, знал об этом — и спокойно отправился на боковую.

Кто мог оказаться на такое способен?

Я подозревал, что знаю ответ. И, должен признаться, этот ответ мне категорически не нравился.

* * *

Ночлег всё же обустроили в двух комнатах второго этажа.

Как выяснилось, Сабуров оказался со мной солидарен в том, что наверху и спокойнее, и безопаснее. Мебель, правда, выбросили и ночевали на скатках, толпой. Часть в одной комнате, часть в другой.

Внизу часовые развели огонь, убедившись, что снаружи его не было видно. Я некоторое время стоял и смотрел, как пламя пожирает свежие дрова — обломки хозяйского стола — на том же месте, где несколько недель назад грелись неизвестные. Потом отвернулся, потому что толку от разглядывания огня не было, а ужин сам себя не съест.

Ужинали молча. Каша, солонина, сухари да вода из ручья. Ватажники ели деловито, без разговоров — устали, да и не до баек было.

Рыжий новичок, как я заметил, сидел у стены и на кашу почти не смотрел — ковырял в миске ложкой, то и дело озирался по сторонам и прислушивался к каждому звуку. Сидевший рядом Митюха что-то негромко ему сказал. Парень кивнул и попытался есть.

Петри же ел спокойно и обстоятельно. Он, собственно, всегда всё так делал. Доел, вычистил миску, отошёл к окну и встал так, чтобы видеть двор. Я поймал его взгляд — он чуть качнул головой: пока ничего.

После ужина все поднялись на второй этаж, оставив внизу лишь часовых. Я лежал на полу, подстелив попону и подложив под голову перемётную суму, и смотрел в потолок. Потолок был расписной — когда-то, видимо, нарядный, с цветами и завитушками, а теперь облупившийся, с чёрными пятнами копоти.

Из головы не выходили непонятные конники. Камень на груди, казалось, приноровился к эманациям этого места и успокоился, давая о себе знать лишь спокойным, уютным теплом. Рядом ровно дышал Петри. Из соседней комнаты доносился храп ватажников и тихое побрякивание — кто-то ворочался, задевая оружие.

Я закрыл глаза.

Завтра мы пойдём по следу. Завтра, может быть, что-то прояснится. А пока — спать. Потому что утро в мёртвой деревне начинается рано, и кто знает, что оно принесёт…

* * *

Проснулся я среди ночи. И отнюдь не из желания справить нужду.

Камень под рубахой полыхнул так, что я дёрнулся и сел, хватая ртом воздух, и инстинктивно приложил руку к груди, где, казалось, горел ожог. Вибрация камня, до этого ровная и сонная, стала резкой, пульсирующей, а сквозь ткань пробился зеленоватый отсвет. Я прижал камень ладонью, гася отблеск.

Рядом мгновенно поднялся Петри — бесшумно, уже перехватив штуцер.

— Что? — спросил он одними губами.

Я качнул головой и хлестнул Даром в темноту — коротко, жёстко, без осторожности… И отшатнулся, будто сунул руку в кузнечный горн. В висках тупо стукнуло.

Костёр. Яркий, злой, обжигающий — совсем рядом. В полусотне шагов от дома, за стеной.

— Сабуров, — позвал я негромко.

— Не сплю, — тот уже сидел у стены, в руке блеснул пистоль. — Что там?

— Слушай! — сказал я.

Мы, все трое, превратились в слух. Снаружи доносились шаги. Тяжёлые, медленные, уверенные. Так могло ступать существо, твёрдо уверенное в том, что ему ничего не грозит.

И шло оно прямиком к дому.

Сабуров взял ситуацию в руки мгновенно. Несколько коротких приказов вполголоса — и мёртвый дом ожил.

Двое ватажников остались наверху, занимая окна. Остальные спустились в столовую, к лошадям и часовым. Всё происходило быстро и тихо — ватажники двигались в темноте уверенно, без шума, разве что кто-то звякнул стволом о косяк, да кто-то сдавленно зашипел, когда ему наступили на ногу.

Я натянул сапоги, застегнул кобуры, подхватил двустволку и вышел в коридор. Петри тенью скользнул за мной.

Впрочем, тишину можно было уже не соблюдать. Лошади внизу будто обезумели.

Буян бил копытом по каменному полу так, что летели искры, рвал поводья, прижав уши. Остальные кони сбились в кучу, толкались, ржали, часовые хватали их за уздцы, гладили — без толку. Лошади чуяли тварь, что бродила за стенами. И явно её боялись, даже мой конь…

Тварь продолжала нарезать круги вокруг дома. То останавливалась, будто принюхиваясь, то снова шла, будто прикидывала, откуда ей удобнее проникнуть внутрь, чтобы добраться до такого вкусного и желанного мяса. Тварь щупала дом, как ощупывают орех, прежде чем раскусить.

Я посмотрел на Сабурова — тот стоял у лестницы и смотрел на баррикаду, которую мы устроили на месте двери. Кажется, сейчас ему, как и мне, казалось, что несколько шкафов и комодов — совсем не та преграда, за которой можно чувствовать себя в безопасности. В руке ватажник держал пистоль.

Шаги за стеной стихли.

Секунда. Две. Три. Лошади замерли, прижав уши…

Послышался треск. Сухой, резкий… А после этого последовал удар, от которого вся баррикада вздрогнула, а шкаф подпрыгнул и сдвинулся по полу, скрежетнув ножками. С потолка посыпалась извёстка. Лошади испуганно заржали, и тут тварь ударила ещё раз. Доски лопнули, обломки полетели внутрь…

Сабуров просто и буднично глянул на меня. Его лицо было абсолютно спокойным, будто он только что поднялся к завтраку, а не оказался разбужен среди ночи визитом неведомой твари.

— Пойдёмте, ваше благородие. Поглядим, кто к нам пожаловал.

Я сбросил с плеча двустволку, и мы двинулись к прихожей. За нами без команды двинулись Фрол и Петри. Сету сжимал в руках ружьё, Фрол поигрывал обрезом с широким дулом.

Мы приблизились к баррикаде. Здесь, с фузеями на изготовку, уже стояли двое ватажников. Раздался ещё удар, и шкаф отъехал на вершок. Верхняя доска треснула и повисла. В щель потянуло ночным воздухом — сырым и тухлым, словно мы находились на болоте.

Темнота за проломом шевельнулась.

Первой в пролом просунулась огромная лапа. Широкая — шире моей ладони, — с чёрными загнутыми когтями длиной в палец. Лапа упёрлась в шкаф и отодвинула его, как детскую игрушку. Тяжеленный дубовый шкаф, который волокли к дверям шестеро ватажников, поехал по полу, будто ничего не весил.

А затем в проёме показалась голова.

Массивная, лобастая, с приплюснутой мордой, покрытой бурой шерстью. Череп покрывали толстые пластины хитина — тёмные, бугристые, сросшиеся с костью. Они шли ото лба к затылку, закрывая верхнюю часть головы сплошным панцирем. Местами они уходили под шерсть, местами торчали поверх — уродливыми наростами, как корни дерева, проросшие сквозь камень.

Плечи были прикрыты теми же пластинами, ребристыми, перекрывающими друг друга внахлёст. А между ними — клочья свалявшейся мокрой шерсти и серо-синяя кожа с восковым блеском.

Глаза — молочно-белые, без зрачков. Мёртвые. И пасть, полная огромных клыков, топорщащихся в разные стороны.

Несколько мгновений я смотрел на существо, а потом пришло узнавание, от которого где-то внутри меня зародилась противная меленькая дрожь. Да уж, такого я ещё не видел.

Перед нами стоял медведь. Огромный шатун, покрытый костяной бронёй, злой, как тысяча чертей, голодный и, безо всякого сомнения, мёртвый.

Я потянулся к нему Даром и чертыхнулся. Да. Именно эта тварь разбудила меня. Именно от неё шла та волна злобы и тупой ярости, от которой лошади сошли с ума, а камень полыхнул зелёным…

Медвежья голова повернулась в нашу сторону — медленно, тяжело, будто нехотя, и бельма уставились в глубину прихожей, туда, где стояли мы.

Несколько секунд тварь присматривалась, будто бы прикидывая, стоит ли с нами связываться, а потом приняла решение, окончательное решение, и шкаф разлетелся едва ли не в щепки от удара мощной когтистой лапы.

Медведь заревел и пошёл в атаку.